Страх

Конец 1980 года. Год подходит к концу. Город уже погрузился в зимнюю дрему, но в воздухе еще витал призрак недавнего танцевального угара. Блеск только что закончившейся дискотеки еще мерцал в глазах блондинки, что скользила по пустынной улице. Ее короткая белая шубка, роскошная и кричащая о достатке, казалось, сама по себе излучала свет в сгущающейся тьме фонарей. Под ней, наверное, еще чувствовался ритм басов и жар тел.

Внезапно из-за темного угла вынырнула тень. Дыхание перехватило, сердце рухнуло куда-то в живот. Рука, грубая и тяжелая, обхватила ее. Девушка почувствовала, как ее прижимают к холодной стене, как чужое дыхание обжигает щеку, а склизкие пальцы пытаются найти дорогу под шубу. Ужас парализовал на мгновение, но лишь на мгновение.

В ее памяти, будто молния, вспыхнуло лицо брата и его настойчивые слова: «Бей сильно. Целься в самое больное». И она ударила. Кулак, стиснутый в белой перчатке, врезался в чью-то скулу. Парень опешил, ослабил хватку. Не давая ему опомниться, она пнула его коленом, потом снова, изо всех сил, в пах. Раздался глухой стон, а затем яростный, отчаянный удар по уху, который заставил его отшатнуться.

В этот момент где-то вдалеке послышались голоса, обрывки смеха. Спасительные, чужие голоса, разрушившие ночную тишину. Парень, тяжело дыша, бросил на нее взгляд, полный злобы и отчаяния, и растворился в тенях так же внезапно, как появился.

Блондинка осталась стоять посреди улицы. Ее шуба съехала на одно плечо, волосы растрепались, тяжелое дыхание вырывалось изо рта белыми облачками. Руки дрожали, но в глазах горел холодный, обжигающий огонь. Это была уже не девушка с дискотеки, а разъяренная воительница, только что вышедшая из битвы. Без оглядки, вся ощетинившаяся и злая, она быстрым шагом направилась домой, не замечая ни холода, ни того, что мир вокруг стал вдруг таким хрупким и чужим.

Дрожащие пальцы Катя еле справились с замком. Дверь со скрипом поддалась, и она, почти ввалившись в темную прихожую, прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Сердце все еще колотилось, отдавая глухими ударами в виски, а кровь шумела в ушах. Белая шуба, такая нарядная и вызывающая, теперь казалась испачканной невидимой грязью. Волосы разметались, помада смазалась, а на щеке горел красный след от чужой руки.

В кухне горел свет. За столом сидел Вадим, ее старший брат, по прозвищу Желтый. Он был сосредоточен на своих делах, но когда Екатерина вошла, он поднял глаза. И в этот момент его лицо изменилось. Улыбка сползла, нахмуренные брови сошлись, а взгляд стал жестким, пронзительным. Он увидел ее сразу, не просто растрепанную, а помятую, испуганную, с этим омерзительным отпечатком чужого прикосновения на лице.

— Катька, что случилось? — Голос Вадима был низким, в нем уже пробивались стальные нотки.

Катя молчала, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными слез, которые она так усердно сдерживала на улице. Желтый резко встал, с грохотом отодвинув стул. Он подошел к ней, взял ее лицо в свои руки. Большой палец погладил покрасневшую кожу. Его глаза сузились.

— Кто? Кто это сделал? — спросил он, и в его голосе уже не было ни намека на брата, которым он был минуту назад. Это был голос хищника. — Говори, Катька.

Глядя в его потемневшие глаза, Катя, наконец, выдавила из себя, задыхаясь от всхлипов:

— Я... я возвращалась с дискотеки... Он... он схватил меня...

Вадим отпустил ее. Его губы сжались в тонкую линию. Он повернулся к стене, ударил кулаком так, что штукатурка посыпалась. Злость бурлила в нем, превращая его в другого человека.

— Я его найду. Клянусь, я его найду. — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Я убью его собственными руками.

Катя попыталась что-то сказать, остановить его, но слова застряли в горле. В этот момент она видела не Вадима, который учил ее драться, не старшего брата, который всегда защищал. Она видела Желтого, члена банды, человека, способного на страшные вещи.

Он развернулся, и его глаза полыхали безумным, холодным огнем.

— Ты оставайся дома. Никуда не выходи. И никому не говори. Поняла? Я разберусь.

Не дожидаясь ответа, Вадим схватил свою куртку, висевшую на крючке, и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Катя осталась одна в тишине, оглушительной после его слов.

Ее тело все еще дрожало. Она медленно побрела в ванную комнату. Горячая вода хлынула из крана, наполняя чашу. Катя смотрела на себя в зеркало, на растрепанные волосы, на смазанную помаду, на глаза, полные смеси страха, ярости и горькой безысходности. Ей хотелось смыть с себя этот чужой след, этот отвратительный ужас, смыть с кожи и из памяти каждое прикосновение, каждую секунду этого кошмара. Смыть, но знала, что некоторые вещи остаются с тобой навсегда, как клеймо. И теперь, к этому клейму, добавится еще и предчувствие чего-то неотвратимого, что принесет ее брат, и от чего она не сможет его уберечь.

В квартире воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Катя вышла из ванной, окутанная облаком пара. Кожа горела от горячей воды и жесткой мочалки. Ей казалось, что она должна содрать с себя этот вечер, этот страх и те липкие взгляды, что преследовали ее на пустынной улице.

Волосы, все еще влажные, тяжелыми прядями лежали на плечах. Она надела старую, растянутую домашнюю футболку, которая пахла домом и спокойствием, и села на край своей кровати. В комнате было прохладно, из окна тянуло декабрьским морозом восьмидесятого, но Катя этого не замечала. В ее руках была тяжелая жестяная банка, «ее билет в другую жизнь». Копилка, куда она бережно откладывала каждый рубль, каждую копейку, оставшуюся от обедов или подаренную братом на праздники.

Она легонько встряхнула банку. Глухой звон монет и шуршание бумажек отозвались в груди странной смесью надежды и боли. Катя закрыла глаза и представила, как она, получив диплом, садится в поезд. Туда, где нет серых панелек, где нет запаха дешевого табака и перегара в подворотнях, где не нужно бояться теней. Ей хотелось уехать в большой город, поступить в институт, стать кем-то важным, дышать полной грудью. Она видела эту жизнь в журналах, слышала о ней в песнях.

Но реальность 1980 года больно била под дых.

Их родители ушли слишком рано, оставив после себя лишь пустоту и долги. Мама угасала долго и мучительно от болезни, истончаясь на глазах, а папа... папа просто не выдержал. Он пытался заглушить горе водкой, пока она не поглотила его целиком, превратив некогда сильного человека в тень самого себя, которая однажды просто не проснулась.

И тогда на плечи девятнадцатилетнего Вадима легла вся тяжесть мира. Катя помнила, как он резко повзрослел. Как исчезла из его глаз мальчишеская искра, сменившись стальной решимостью. Он стал «Желтым», человеком, которого на улицах уважали и боялись, но для нее он оставался просто Вадимом. Тем, кто в самые голодные зимы приносил ей мандарины. Тем, кто купил ей ту самую дорогую белую шубу, чтобы она чувствовала себя королевой, хотя сама знала, какой ценой и каким трудом, а порой и кровью, достаются эти деньги.

Вадим вкалывал, лез в опасные дела, рисковал собой каждый день только ради того, чтобы Катя училась, чтобы у нее были лучшие тетрадки, модные сапоги и вера в то, что их семья не погибла под обломками родительского дома. Он стал для нее и отцом, и матерью, и единственной защитой.

Катя прижала копилку к груди и почувствовала, как по щеке скатилась одинокая горячая слеза. Она знала, что должна уехать ради своего будущего. Но как она могла оставить его здесь? Как могла бросить его в этом жестоком мире, который он приручал только ради нее? Если она уедет, у него не останется ничего, кроме этой улицы и бесконечных разборок. Он отдавал ей все тепло своей души, оставляя себе только холод и ярость.

Она была его единственным якорем, его единственным оправданием того, почему он делает то, что делает. Уйти, значило предать ту жертву, которую он приносил каждый день.

Катя посмотрела на дверь, за которой скрылся брат, уходя вершить самосуд. Ей было страшно за него. Ей было больно за него. И в эту минуту она поняла, что никакие деньги в копилке не смогут перевесить ту невидимую, но неразрывную связь, которой они были скованы. Она бесконечно любила его и так же бесконечно ненавидела те обстоятельства, которые заставляли его быть монстром для других, чтобы оставаться ангелом для нее.

Она поставила банку на тумбочку и легла, свернувшись калачиком. Сон не шел. Она ждала звука поворачивающегося ключа в замке, боясь и надеясь одновременно, что ее единственный родной человек вернется домой живым.