Мой идеальный экспонат

Зенфир перестал играть в «нежность». Его терпение, которое трещало по швам все эти годы, лопнуло с оглушительным звуком, когда Тео в очередной раз бросил ему в лицо слова о ненависти. Зенфир схватил тяжелый лом, лежавший у ног, и его лицо исказила гримаса чистого, первобытного безумия.
​- Ты всё еще думаешь, что ты человек? - прошипел он, прежде чем с размаху обрушить металл на колени Тео.
​Раздался влажный, тошнотворный хруст раздробленных костей. Тео вскрикнул, но звук захлебнулся в горле, превратившись в нечленораздельный стон, когда адская боль прошила всё его существо, заставляя сознание провалиться в серую мглу. Он рухнул на грязные доски пола, как сломанная кукла, лишенная всякой опоры.
​Зенфир бросил лом в сторону и, тяжело дыша, навис над ним. Теперь в его глазах не было ничего, кроме холодного, концентрированного пламени желания. Он бережно, почти с благоговением, погладил Тео по лицу, смахивая пот. Из кармана он достал тот самый старый, пожелтевший леденец - символ их первой «встречи».
​- Смотри, - прошептал он, поднося сладость к губам Тео. - Помнишь? Ты был таким крошечным и милым, когда взял это из моих рук. Ты не знал тогда, что это - начало нашей вечности.
​Зенфир резко закинул леденец себе в рот и, не дожидаясь ответа, впился в губы Тео глубоким, удушающим поцелуем. Он втягивал этот вкус в себя, смешивая сладость с соленым привкусом крови, что текла из разбитой губы парня. Это не было попыткой соблазнить - это был акт тотального поглощения. Язык Зенфира требовательно и жадно исследовал полость рта Тео, не оставляя ему шанса на сопротивление.
​Его руки, грубые и не знавшие жалости, начали сдирать одежду. Каждый рывок ткани сопровождался остервенелым прикосновением к обнаженной коже. Зенфир был одержим - он оставлял на груди и бедрах Тео багровые пятна от своих пальцев, словно клеймил то, что по праву считал своим «сокровищем».
​Мистическая аура хижины сгустилась: символы на запястье Тео начали вибрировать, излучая тусклое, пульсирующее свечение, которое словно подпитывало безумие Зенфира. Он был груб, он переходил все мыслимые грани, вкладывая в каждое движение всю ту неистовую страсть, которая копилась в нем годами изоляции.
​Тео, прикованный к полу, беспомощно метался под его весом. Боль в ногах смешивалась с чужеродным, предательским возбуждением, которое вызывали прикосновения Зенфира, и этот внутренний конфликт разрывал его на части. Зенфир ловил каждое его прерывистое дыхание, каждый судорожный всхлип, наслаждаясь своей абсолютной властью. В этом полумраке, среди запаха крови и старого дерева, Зенфир окончательно перечеркнул всё прошлое Тео, заполняя собой каждую клеточку его тела, каждый уголок его разбитой души.