Одержимость
Они вышли из туннеля на рассвете.
Лира не помнила, как именно — только что была тьма, камень, голубое свечение кристаллов, а потом вдруг лес, влажный воздух, тяжёлый от запаха смолы и земли, и небо над кронами, ещё серое, почти белое, только у горизонта чуть тронутое розовым.
Старейшина остановился у корней огромного дерева, сел прямо на землю и закрыл глаза — не из усталости, а так, будто ему нужно было что-то переварить в тишине. Лира привалилась спиной к стволу, съехала вниз и почувствовала, как ноги наконец перестают держать.
Куоритч не сел.
Он стоял рядом и смотрел на неё.
Лира заметила это не сразу. Сначала она просто дышала, позволяя лёгким заполняться нормальным воздухом, не тем туннельным — ржавым и мёртвым. Потом подняла голову и увидела его взгляд.
И что-то внутри неё неприятно сжалось.
Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь, которую едва не потеряли и теперь не могут заставить себя убрать с глаз долой. Не нежно. Не тепло. Это был взгляд человека, который провёл несколько часов на краю пропасти и ещё не отошёл от этого края — всё ещё стоит, всё ещё смотрит вниз, в то место, где её почти не стало.
— Ты бы мог сесть, — сказала она осторожно.
— Нет, — коротко ответил он.
— Куоритч…
— Нет, — повторил он, и в этом слове не было злости. Только упрямство, твёрдое и почти болезненное. — Я постою.
Она поняла: он не мог сесть, потому что если сядет — расслабится. А расслабиться значило отпустить. Хотя бы на секунду. А отпускать он, судя по всему, разучился в тот момент, когда она впервые провалилась в воспоминание и её взгляд скользнул куда-то мимо него — в пустоту, куда он не мог пойти следом.
Лира не стала спорить. Она снова закрыла глаза, откинула голову на кору дерева и просто дышала.
Куоритч стоял рядом.
Через минуту он сел. Не рядом — почти вплотную, так что их плечи соприкоснулись, и он будто и не заметил этого, уставившись в лес перед собой. Но его рука легла на землю между ними, и пальцы чуть коснулись её руки. Не взяли. Просто — коснулись. Как будто проверяли: тут. Никуда не делась.
---
Они шли до лагеря ещё два часа.
Всё это время Куоритч не отходил от неё дальше чем на шаг. Лира сначала не придавала этому значения — туннель был опасен, они все были на взводе, логично держаться ближе. Но потом она начала замечать мелочи.
Когда она споткнулась о корень — он поймал её за локоть раньше, чем она успела качнуться. Не просто поймал — удержал, а потом ещё несколько секунд не отпускал, хотя она уже давно стояла твёрдо.
Когда над ними что-то зашуршало в кронах — он встал между ней и звуком быстрее, чем это вообще было нужно. Там была птица. Просто птица.
Когда старейшина что-то сказал ей на ходу и она засмеялась — Куоритч резко обернулся, посмотрел на неё, потом на старейшину, потом снова на неё. Не с ревностью. С чем-то более странным: с облегчением, что она смеётся, и почти с раздражением от этого облегчения.
В лагере, когда все разошлись и Лира попыталась уйти к себе, он пошёл следом.
— Куоритч.
— Что.
— Я иду спать.
— Знаю.
Она остановилась и посмотрела на него. Он смотрел в ответ совершенно спокойно, как будто всё это было совершенно нормально — идти следом за ней в темноту без какой-либо очевидной причины.
— Ты собираешься стоять у моего шатра всю ночь? — спросила она.
— Может быть, — ответил он без тени иронии.
Лира открыла рот, закрыла. Потом тихо спросила:
— Это потому что ты думаешь, что я снова куда-нибудь провалюсь?
Он долго молчал. Потом:
— Это потому что я не могу не думать об этом. — Пауза. — И ещё потому что когда тебя нет в поле зрения, у меня вот тут, — он коротко ткнул себя в грудь, — что-то работает неправильно.
Лира смотрела на него.
Он смотрел в ответ. Без извинений. Без попытки это объяснить или смягчить. Просто — сказал, как есть.
---
Она всё-таки разрешила ему войти.
Не потому что боялась оставаться одна — хотя, если честно, немного боялась. А потому что в его взгляде было что-то такое, от чего она не могла просто развернуться и уйти. Что-то обнажённое и упрямое одновременно.
Он сел у входа, прислонившись к опоре, вытянул ноги и уставился в темноту снаружи. Лира легла, завернулась в одеяло и смотрела в потолок, слушая, как за тканью шатра шумит лес.
— Ты не спишь, — сказал он через какое-то время.
— Ты тоже.
Молчание.
— Куоритч, — позвала она тихо. — Что с тобой происходит?
Он не ответил сразу. Она уже почти решила, что он не ответит вообще, когда он вдруг произнёс — медленно, как будто подбирал каждое слово:
— Я не понимаю, что с тобой делать.
Лира повернула голову к нему.
— В смысле?
— В том смысле, — он по-прежнему смотрел в темноту снаружи, и в профиль его лицо казалось высеченным, неподвижным, — что я видел много чего. Много кого терял. Я умею с этим жить. Умел. — Он замолчал, и в этом молчании что-то звякнуло, как трещина в металле. — А с тобой у меня не получается. Ты проваливаешься в эти воспоминания, и у меня внутри что-то… ломается. Не гнётся. Ломается. И я не знаю, что с этим делать.
Лира медленно села. Он не обернулся.
— Я пытаюсь держать дистанцию, — продолжал он, и голос его стал тише, почти глухим, — но когда ты рядом, я только и думаю о том, что ты снова можешь исчезнуть. А когда тебя нет рядом — я думаю о том, что надо идти тебя найти. — Пауза. — Это ненормально. Я это понимаю.
Лира смотрела на его спину, на то, как напряжены его плечи, как он сидит — прямо, жёстко, будто признание стоило ему физических усилий.
— Куоритч, — сказала она мягко.
— Не надо, — резко бросил он. — Не говори, что всё нормально. Не говори, что ты понимаешь. Просто…
Он осёкся.
— Просто что? — тихо спросила она.
Он наконец обернулся. В полумраке его лицо было в тени, но глаза — нет. В глазах было то самое, что она видела в туннеле, когда он прижимал её к стене и требовал смотреть только на него. Только сейчас это было ещё сильнее, ещё обнажённее, потому что здесь не было ни угрозы, ни шёпота, ни причины, которой можно было бы это объяснить.
— Просто не исчезай, — сказал он. — Ни в каком смысле. Ни в этих своих воспоминаниях, ни…— он сжал зубы, договорил с трудом, — ни так, чтобы ты была здесь, но тебя не было. Не делай так.
Лира встала с места. Подошла к нему, села рядом — не напротив, а так же, как он, плечом к его плечу, глядя в ту же темноту.
Он не пошевелился.
Она осторожно взяла его руку. Он напрягся, но не убрал.
— Я не исчезну, — сказала она.
— Ты не можешь этого знать.
— Нет. Но ты можешь держать меня за руку и проверять. Прямо сейчас — живая. Тёплая. Никуда не ушла.
Долгая пауза.
Потом его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Крепко. Почти до боли. Но она не пожаловалась.
Снаружи шумел лес. Где-то далеко перекликались ночные птицы.
Куоритч сидел, держал её руку и смотрел в темноту с таким видом, будто готов был просидеть так до рассвета. До следующего рассвета. До тех пор, пока кто-нибудь силой не заставит его разжать пальцы.
Лира подумала, что никто не заставит.
И что, возможно, она была бы не против.Он начал замечать это на третий день.
Не она — он сам. Начал замечать, что делает вещи, которые раньше показались бы ему признаком слабости. Или безумия. Или и того, и другого сразу.
Утром, когда Лира ещё спала, он уже стоял снаружи. Не нёс охрану. Не проверял периметр. Просто стоял и слушал — дышит ли она ровно, не говорит ли во сне что-то тревожное, не зовёт ли кого-то из того мира, куда он не мог пойти следом.
Один раз она пошевелилась и тихо выдохнула что-то неразборчивое — и он шагнул внутрь раньше, чем успел подумать. Просто встал над ней и смотрел, пока она снова не успокоилась. Потом вышел. Встал снаружи. Продолжил слушать.
Он не спал почти совсем.
---
На четвёртый день она это заметила.
— Ты когда последний раз нормально спал? — спросила она за едой, глядя на него с тем выражением, которое он уже научился распознавать: внимательным, чуть встревоженным, с лёгкой складкой между бровей.
— Сплю, — коротко ответил он.
— Куоритч.
— Достаточно сплю.
— Ты врёшь.
Он не ответил. Она смотрела на него ещё секунду, потом отвела взгляд. Он думал, что тема закрыта.
Но вечером она подошла к нему сама, встала рядом и тихо сказала:
— Иди спать. Я никуда не денусь.
— Я знаю, — сказал он.
— Тогда почему ты снова будешь стоять снаружи всю ночь?
Он посмотрел на неё. Она смотрела в ответ — спокойно, без упрёка, но с таким пониманием, от которого ему стало неловко. Он не привык, когда его видели насквозь. Привык быть непрозрачным.
— Потому что так легче, — наконец сказал он, и это было честнее, чем он планировал.
Лира кивнула. Не стала убеждать, не стала спорить.
Просто взяла его за руку и потянула за собой внутрь. Он пошёл. Почти не сопротивлялся, что само по себе говорило о многом.
---
Хуже всего было не ночью.
Хуже всего было в те моменты, когда она смеялась.
Не потому что это было плохо — наоборот. Именно поэтому. Потому что когда она смеялась — запрокидывала голову, чуть прикрывала глаза, и на секунду становилась такой живой, такой настоящей, что у него что-то сжималось в груди с тихим, почти неслышным звуком, похожим на треск. Как будто что-то внутри давало слабину. Что-то, чему давать слабину было категорически нельзя.
Он ловил себя на том, что смотрит.
Всегда. Постоянно. Краем глаза, в упор, исподтишка — неважно. Он знал, где она находится в любой момент времени. Знал, как она держит чашку. Знал, что когда она думает о чём-то тяжёлом, она трёт большим пальцем костяшки левой руки. Знал, что перед тем как войти в туннель, она на секунду задерживала дыхание — совсем чуть-чуть, почти незаметно.
Он замечал всё.
Это пугало его сильнее, чем любая сеть.
---
Однажды ночью он не выдержал.
Лира сидела одна у огня, уже когда все разошлись, и смотрела в пламя с таким отсутствующим видом, что он сразу понял: она снова слышит шёпот. Не проваливается — просто слышит, как он царапается у края, напоминает о себе.
Куоритч подошёл. Сел рядом. Ничего не сказал.
Она не обернулась, но чуть сдвинулась к нему — совсем немного, почти незаметно. Он почувствовал тепло её плеча у своего.
И что-то в нём, что последние дни держалось на пределе, наконец лопнуло.
Он не думал. Он не планировал. Он просто обхватил её рукой за плечи, притянул к себе, и она не сопротивлялась — просто прислонилась к нему, как будто именно этого и ждала, опустила голову ему на плечо и выдохнула. Тяжело, долго, как будто выпускала что-то, что несла слишком долго.
Куоритч смотрел в огонь и держал её.
Он думал, что это будет просто — обнять человека, убедиться что он рядом, отпустить. Он делал так в туннеле. Это была необходимость, тактика, способ вернуть её в реальность.
Но сейчас это было не тактикой.
Сейчас он держал её потому что не мог не держать. Потому что расстояние между ними — даже в несколько сантиметров — стало для него физически невыносимым. Потому что он чувствовал её дыхание, медленное и ровное, и только это дыхание говорило ему, что всё в порядке, что она здесь, что сеть её не забрала.
Он понял в этот момент, что пропал.
Не «влюбился» — это слово казалось ему слишком маленьким, слишком мягким для того, что происходило у него внутри. Это было что-то другое. Что-то, что не помещалось ни в одно слово, которое он знал. Что-то тёмное и абсолютное, как гравитация. Как будто она стала центром, вокруг которого теперь строилось всё остальное — маршруты, решения, дыхание.
Он прижал губы к её волосам. Едва. Почти незаметно. Она не пошевелилась.
— Не смей там оставаться, — прошептал он в темноту над её головой, не ей, никому, просто потому что это было единственное, что умел говорить вслух. — Слышишь? Не смей.
Огонь трещал.
Лира дышала.
Куоритч сидел и держал её, и знал, что это уже не закончится. Что он уже не сможет просто взять и отойти, построить стену, вернуться к тому, каким был неделю назад. Тот человек остался где-то в туннеле вместе с кристаллами и шёпотом.
Этот — не умел отпускать.
---
На следующее утро старейшина подошёл к нему, пока Лира разговаривала с кем-то у реки.
Куоритч стоял и смотрел на неё. Он не пытался это скрыть — он уже перестал пытаться.
Старейшина встал рядом. Долго молчал.
Потом сказал — тихо, без осуждения:
— На'ви говорят: когда дерево пускает корни в камень, оно либо раскалывает его, либо погибает само. Середины нет.
Куоритч не обернулся.
— Я знаю, — сказал он.
— И ты всё равно пускаешь корни.
— Да, — коротко ответил он. — Уже поздно останавливаться.
Старейшина помолчал ещё немного. Потом произнёс что-то совсем тихое — почти для себя:
— Она тоже это чувствует. Просто боится сказать.
Куоритч наконец обернулся к нему. В его взгляде не было вопроса. Только что-то тихое и острое одновременно — как осколок стекла, который лежит смирно, пока на него не надавят.
— Я знаю, — повторил он.
И снова посмотрел на Лиру.
У реки она что-то говорила, жестикулировала, чуть наклонив голову набок — и в этом жесте было столько её, такой узнаваемой и единственной, что у него свело зубы от чего-то, у чего не было названия.
Он не мог её потерять.
Это было не решение. Это было просто факт — такой же твёрдый и не подлежащий пересмотру, как земля под ногами.
Он не мог её потерять, и поэтому не потеряет.
Всё остальное было деталями.Его звали Эйтукан.
Молодой охотник из соседнего клана — высокий, спокойный, с той уверенной грацией, которая бывает только у людей, выросших в лесу. Он пришёл в лагерь на рассвете, принёс весть от своего старейшины, поговорил с их старейшиной, и всё — на этом его роль должна была закончиться.
Но она не закончилась.
Потому что он увидел Лиру.
Куоритч не сразу понял, что именно происходит. Он стоял у края лагеря, отслеживал периметр — старая привычка, от которой не мог избавиться, — и краем глаза видел, как старейшина представил Лиру охотнику. Как они обменялись несколькими словами. Как охотник что-то спросил, Лира ответила, и он улыбнулся.
Куоритч почувствовал это раньше, чем осознал.
Что-то тугое, горячее, неприятное — как узел, который затягивается где-то между рёбрами, и чем сильнее пытаешься его ослабить, тем плотнее он стягивается.
Он отвернулся. Посмотрел на деревья. Пересчитал вслух до десяти, как делал иногда в те моменты, когда нужно было не сказать лишнего. Потом обернулся снова.
Охотник всё ещё стоял рядом с Лирой.
И они разговаривали.
---
Первые двадцать минут Куоритч держался.
Он говорил себе: это нейтральный разговор. Обмен информацией. Старейшина вон тоже стоит рядом — значит, ничего из ряда вон. Лира — взрослый человек, она может разговаривать с кем угодно, это не его дело, это вообще не имеет никакого отношения к нему.
Он говорил себе это и смотрел, как охотник наклонился чуть ближе к Лире, показывая ей что-то на ладони — какой-то небольшой предмет, амулет или камень. Лира взяла его в руки, повертела, подняла к свету. Охотник что-то объяснял, и его лицо было открытым, живым, с той лёгкостью, которой у Куоритча никогда не было.
На двадцать второй минуте Лира засмеялась.
Куоритч сделал шаг вперёд.
Потом остановился. Стиснул зубы так, что ощутил давление у висков. Заставил себя стоять на месте.
Это был её смех. Тот самый, который он знал уже наизусть, — чуть запрокинутая голова, закрытые глаза на долю секунды, живое и настоящее. Этот смех принадлежал ей, только ей. И то, что она сейчас направляла его на этого охотника, на этого незнакомого человека с его камешком и открытым лицом, было — Куоритч искал слово и не находил ничего достаточно точного.
Это было невыносимо.
Вот единственное слово, которое подходило.
---
Старейшина появился рядом бесшумно — как всегда, без предупреждения, будто материализовался из воздуха.
— Ты стоишь здесь уже долго, — заметил он спокойно.
— Слежу за периметром, — ответил Куоритч, не поворачивая головы.
— Периметр в той стороне.
Куоритч не ответил.
Старейшина проследил за его взглядом. Посмотрел на Лиру и охотника. Помолчал.
— Эйтукан — хороший человек, — произнёс он наконец. — Сильный охотник. Уважаемый в своём клане.
— Замечательно, — процедил Куоритч.
— Он потерял свою женщину два сезона назад. Сеть добралась и до их леса.
Пауза.
— Мне жаль, — сказал Куоритч ровным голосом, в котором не было ни капли жалости — только туго натянутая струна, которая вот-вот лопнет.
Старейшина посмотрел на него долго, с тем своим непробиваемым спокойствием, которое Куоритч находил одновременно успокаивающим и раздражающим.
— Она разговаривает, — тихо сказал старейшина. — Просто разговаривает.
— Я вижу.
— И ты злишься.
— Я не злюсь, — сказал Куоритч. — Я спокоен.
Старейшина посмотрел на его руки. Куоритч проследил за его взглядом и обнаружил, что пальцы у него сжаты в кулаки. Он разжал их. Медленно. С усилием.
— Очень спокоен, — кивнул старейшина.
И отошёл.
---
На тридцать пятой минуте охотник предложил Лире что-то показать.
Куоритч не слышал слов — слишком далеко, — но видел жест: охотник указал куда-то в сторону леса. Лира обернулась, посмотрела туда, кивнула.
И они пошли.
Не далеко — буквально несколько шагов за линию деревьев, туда, где между корнями росло что-то яркое, Куоритч не мог разглядеть что. Какие-то цветы, растения, неважно. Важно было другое.
Они ушли.
Куоритч не помнил, как сорвался с места.
Он просто вдруг обнаружил себя идущим через лагерь — быстро, с тем выражением лица, которое он хорошо знал по тем временам, когда ещё командовал операциями RDA и надо было лично разобраться с ситуацией, которую подчинённые умудрились запустить. Несколько человек посмотрели на него и отступили в сторону. Старый рефлекс.
Он вошёл под полог деревьев и почти сразу увидел их: Лира стояла на корточках у корней, рассматривала что-то светящееся в полутьме, а охотник стоял рядом и что-то объяснял, жестикулируя руками. Расстояние между ними было нормальным. Ничего не происходило.
Куоритч всё равно подошёл.
— Лира, — сказал он.
Она подняла голову, улыбнулась:
— Смотри, это называется... — она оглянулась на охотника, переспросила что-то, повторила незнакомое слово на на'ви, — корни светятся, когда чувствуют опасность рядом. Эйтукан говорит, что они реагируют на—
— Нам нужно уходить, — перебил Куоритч.
Лира моргнула.
— Куда?
— Старейшина хочет тебя видеть.
Это была ложь. Прямая, бесстыдная, совершенно очевидная ложь, которую он произнёс ровным голосом, глядя на неё без тени неловкости.
Лира медленно выпрямилась. Посмотрела на него. Потом на охотника. Охотник молчал — вежливо, с нейтральным выражением, хотя Куоритч подозревал, что тот всё прекрасно понял.
— Хорошо, — сказала Лира после паузы.
Она кивнула охотнику, произнесла что-то на на'ви — видимо, «спасибо» или «до встречи» — и пошла обратно в лагерь. Куоритч шёл рядом. Она молчала. Он тоже молчал.
Когда они вышли на открытое место, она остановилась и посмотрела на него. Прямо. С тем выражением, которое у неё бывало, когда она уже всё поняла, но давала ему возможность объяснить самому.
— Где старейшина? — спросила она.
— Наверное, у себя.
— Он тебя звал?
Пауза.
— Нет, — сказал Куоритч.
Лира смотрела на него ещё несколько секунд. Потом выдохнула через нос, коротко, и пошла дальше.
---
Он догнал её у её шатра.
— Лира.
Она не обернулась, откинула полог:
— Что.
— Это был разумный — он остановился, потому что слово «разумный» было откровенно неправильным, и он это знал, — это было правильное решение. Уходить под деревья с человеком, которого ты не знаешь, в ситуации, когда сеть ещё активна—
— Куоритч, — она наконец обернулась, и в её голосе не было злости, только усталость и что-то ещё, чуть острее, — он показывал мне светящиеся корни. Среди бела дня. В двадцати метрах от лагеря.
— Я не знаю его намерений.
— Его намерения были показать мне светящиеся корни.
— Ты не можешь этого знать.
— Я могу, — терпеливо сказала она. — Потому что это именно то, что происходило.
Куоритч молчал. Он знал, что она права. Он знал, что охотник ничего не делал, что разговор был безобидным, что никакой угрозы не было. Он знал всё это совершенно отчётливо.
И всё равно у него внутри что-то горело. Тихо, ровно, неприятно — как угли, которые не разгораются в полное пламя, но и не гаснут.
— Он смотрел на тебя, — произнёс Куоритч наконец.
Лира подняла брови:
— Что?
— Этот охотник. Он смотрел на тебя не так, как смотрят на человека, которому показывают растения.
Длинная пауза.
— Куоритч, — медленно сказала Лира.
— Я видел.
— Ты ревнуешь.
Он открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд куда-то в сторону, на деревья, на небо — куда угодно, только не на неё. Потому что если он сейчас посмотрит на неё, она снова увидит его насквозь, а это он сейчас категорически не мог себе позволить.
— Я слежу за безопасностью, — произнёс он.
— Ты ревнуешь, — повторила она, и теперь в её голосе не было ни насмешки, ни торжества — только что-то тихое и чуть удивлённое.
Он снова посмотрел на неё. И не нашёл ни одного слова, которое было бы достаточно убедительным опровержением — потому что она была права, и они оба это знали, и единственное, что он мог сделать, это стоять и смотреть на неё с видом человека, который проиграл спор ещё до того, как он начался.
---
Охотник остался в лагере до вечера.
Это было нормально. Логично. Путь до его клана занимал несколько часов, уходить в темноту было неразумно. Старейшина пригласил его остаться, это было просто гостеприимство, простая необходимость.
Куоритч всё это понимал.
Понимал — и всё равно провёл весь вечер, не выпуская из поля зрения ни Лиру, ни охотника. Они сидели у общего огня, среди других людей, разговаривали — снова разговаривали, уже дольше, и охотник, судя по всему, неплохо говорил на том языке, который Лира понимала. Он рассказывал что-то — жестикулировал, и люди вокруг смеялись, и Лира тоже улыбалась.
Куоритч сидел в трёх метрах и методично ломал тонкую ветку в руках на всё более мелкие кусочки.
В какой-то момент охотник наклонился к Лире и сказал что-то тихо — что-то, предназначенное только для неё, не для всех. Лира чуть подняла брови, потом кивнула.
Ветка в руках Куоритча сломалась с тихим хрустом.
Он встал. Не резко — медленно, контролированно, с тем видом, который говорил: «я встаю, потому что хочу встать, а не потому что что-то происходит». Отбросил остатки ветки. Подошёл к огню и сел рядом с Лирой — с другой стороны от охотника. Молча. Как будто так и планировал.
Лира покосилась на него. Он не посмотрел на неё. Смотрел в огонь.
Охотник на мгновение замолчал, потом продолжил говорить — уже немного иначе, чуть осторожнее, как будто что-то почувствовал. Куоритч мысленно поставил ему плюс: умный.
Он сидел. Лира сидела рядом. Охотник сидел с другой стороны. Огонь горел.
И всё было тихо и мирно — на поверхности.
А под поверхностью Куоритч раз за разом прокручивал в голове один и тот же момент: как охотник наклонился к Лире и что-то сказал тихо. Что именно? Что он мог ей сказать? И почему она кивнула? И как она улыбалась всё это время — легко, без той настороженности, с которой всегда держалась в первые дни? Что значит «привыкла к нему»? Почему так быстро?
Это было безумием.
Он это понимал — отчётливо, почти клинически. Человек просто разговаривал с человеком. Ничего не происходило. Он, Куоритч, бывший полковник, человек, который принимал решения о жизни и смерти сотен людей — он сидел у огня и медленно сходил с ума от того, что кто-то наклонился к Лире чуть ближе, чем нужно.
Это было безумием.
И он ничего не мог с этим сделать.
---
Охотник ушёл спать поздно.
Когда его силуэт исчез в темноте, Куоритч почувствовал, как что-то у него в груди чуть ослабляет хватку. Только чуть-чуть. Недостаточно.
Лира сидела рядом, смотрела в угасающий огонь, и между ними было молчание — не тяжёлое, не враждебное, просто тишина двух людей, которые оба о чём-то думают и оба знают, что другой тоже думает.
— Скажи, — произнесла она наконец, не поворачивая головы.
— Что? — спросил он, хотя прекрасно понял.
— То, что хочешь сказать. Уже весь вечер хочешь.
Куоритч смотрел в угли. Под кожей что-то пульсировало — горячее, неудобное, не имеющее нормального выхода.
— Что он тебе сказал, — выговорил он наконец. — Тихо. Когда наклонился.
Лира чуть повернула голову.
— Спросил, буду ли я здесь через несколько дней. Хотел показать мне кое-что в их части леса — там похожие кристаллы, как в туннеле. Думал, это может помочь понять сеть.
Пауза.
— И всё? — произнёс Куоритч тоном, который очень старался быть нейтральным.
— И всё, — подтвердила она. — Хотя, — добавила она после паузы, — мне кажется, это был не только повод про кристаллы поговорить.
Что-то в нём ощутимо сжалось.
— И? — коротко.
— И ничего, — спокойно ответила Лира. — Я кивнула, потому что про кристаллы — это действительно важно. Только поэтому.
Тишина.
Куоритч смотрел в угли и пытался разобраться в том, что происходило у него внутри, потому что там было несколько вещей сразу: облегчение — горячее и немного стыдное. Злость — на охотника, на себя, на эту ситуацию в целом. И что-то ещё, что было труднее всего назвать.
— Ты злишься, — тихо сказала Лира.
— Нет.
— Куоритч.
— Нет, — повторил он, и это прозвучало слишком резко, слишком отрывисто, чтобы быть правдой, и они оба это знали.
Он вдруг встал. Резко, как от боли. Прошёл несколько шагов от огня, остановился, стоял спиной к ней. Сжимал и разжимал руки.
— Я злюсь не на тебя, — произнёс он наконец, в темноту впереди. — Это важно.
— Я знаю, — тихо сказала Лира.
— Я злюсь на... — он остановился. — Я злюсь на то, что не могу просто выключить это. Вот это всё, — он неопределённо мотнул рукой куда-то в сторону груди, — я не умею просто взять и перестать. Я не умею смотреть, как кто-то подходит к тебе ближе чем надо, и при этом сидеть спокойно. Я не умею слышать твой смех и не оглядываться, чтобы убедиться, что ты в порядке. Я не умею...
Он замолчал.
За его спиной тихо шуршала трава — Лира встала. Он услышал её шаги. Почувствовал, как она встала рядом — не перед ним, а именно рядом, плечом к плечу, и тоже посмотрела в темноту впереди.
Помолчала.
Потом сказала — тихо, очень тихо:
— Я знаю, что ты не умеешь. Я вижу.
Куоритч сжал зубы.
— И тебя это не пугает? — спросил он, и это прозвучало более уязвимо, чем он хотел.
Лира чуть помолчала.
— Пугает, — честно сказала она. — Но не так, как ты думаешь. Меня пугает не то, что ты... такой. Меня пугает, что ты сделаешь с собой, если не научишься с этим жить.
Он повернул голову и посмотрел на неё. Она смотрела прямо вперёд, в темноту между деревьями, и в профиль её лицо было серьёзным и чуть усталым.
— Это не пройдёт, — сказал он. Не с отчаянием, а просто констатируя факт, как говорят о погоде или о направлении ветра. — Я пробовал переключаться. Пробовал держать дистанцию. Это только хуже.
— Я знаю, — снова сказала она.
— И что ты собираешься с этим делать?
Она наконец повернулась к нему. Посмотрела — долго, внимательно, с тем выражением, от которого он чувствовал себя совершенно прозрачным.
— Ничего не собираюсь, — сказала она просто. — Это не моё, чтобы с этим что-то делать.
Потом протянула руку, нашла его ладонь в темноте и сжала.
Не как утешение. Не как жест сострадания. Просто — взяла и держала. Как берут что-то тяжёлое, чтобы человек рядом нёс чуть меньше.
Куоритч смотрел на их руки. На её пальцы в своих. На то, как они стояли рядом в темноте, пока за спиной догорал огонь.
— Если этот охотник ещё раз, — начал он.
— Куоритч.
— Я просто говорю—
— Куоритч, — повторила она мягко, и в этом голосе было столько терпения, что он замолчал.
— Ладно, — выдохнул он.
Она чуть сжала его руку.
Он ответил тем же.
И они стояли так, пока последний уголь не погас, пока лес не стал совсем чёрным и тихим, пока Куоритч не почувствовал, что что-то раскалённое внутри наконец начало остывать — не потому что прошло, а потому что она была рядом. Живая. Тёплая. Никуда не ушедшая.
Этого пока хватало.
Почти.