Чужая боль

Саманта проснулась от запаха дыма.

Сначала ей показалось, что это горит хижина — старая, сухая, каждая доска пропитана временем. Но потом она поняла: дым шел из кухни. И пахло не деревом, а едой. Кто-то жарил что-то на ее плите.

Она попыталась сесть, и мир пошел кругами. Голова была тяжелой, как чугунный котел, а левая рука — чертова левая рука — пульсировала глухой, тягучей болью. Она посмотрела на нее: черная вена по-прежнему извивалась от пальцев до плеча, но теперь она не росла. Она просто жила во мне, пульсировала в такт сердцу, напоминая, что она впустила в себя не просто проклятие.

Она впустила в себя его.

— Ты не должна была вставать.

Голос Кая раздался слишком близко. Ведьма подняла голову — он стоял в дверях кухни, держа в руках дымящуюся сковороду. В одной руке. Второй он опирался на косяк, и она заметила, как дрожат его пальцы.

— Ты готовишь? — ее голос звучал хрипло, как у старой вороны.

— Ты не ела два дня, — он подошел ближе и поставил сковороду на стол. В сковородке виднелась яичница. Подгоревшая, с черными краями, но горячую. — Я не знаю, что едят ведьмы, но я умею делать только это.

— Ведьмы едят все, — она попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса боли. — Особенно когда умирают с голоду. А где Хейга, моя подопечная?

— Отлучилась на рынок, набрать каких-то трав для твоего лечения.

Кай подошел поближе и присел на корточки рядом с кроватью — так близко, что она чувствовала его запах. Дождя и старой кожи. И еще чего-то теплого, почти родного.

— Ты чуть не умерла, — сказал он тихо. — Я думал, ты не очнешься.

— Я не умерла, — пожала она плечами. — Не повезло.

— Это не смешно.

— Я и не смеюсь.

Саманта хотела отодвинуться, но не могла — сил не было. Кай взял ее здоровую, хрупкую руку и сжал. Пальцы у него были теплыми и шершавыми, как у человека, который много лет держал меч.

— Ты не должна была это делать, — повторил он. — Забирать мое проклятие. Ты знала, что оно тебя убьет?

— Я знала, что оно убьет тебя, — она отвела взгляд. — Через месяц. Или раньше. И ты не заслужил такой смерти. Никто не заслуживает.

— А ты заслужила?

Ведьма посмотрела ему в глаза. В них больше не было пустоты — только боль, гнев и страх. Страх за нее. И от этого ей стало одновременно тепло и холодно.

— Я делала это сто раз, — сказала она спокойно. — Забирала проклятия, болезни, раны. Это моя работа. Моя плата. Я не умру от одного-единственного проклятия, даже такого сильного.

— Ты врешь, — он наклонился ближе. — Я видел твои глаза, когда ты теряла сознание. Ты думала, что умираешь.

— Я часто так думаю, — она усмехнулась. — Это не значит, что я права.

Он не ответил. Просто смотрел на нее — долго, тяжело, будто пытался заглянуть в самое дно ее души. И в какой-то момент ей показалось, что у него получается. Что он видит все те шрамы, которые не видны под одеждой.

— Тебе нужно поесть, — сказал он наконец и встал. — И помыться. Ты пахнешь кровью и горелым.

— Спасибо, что заметил, — она фыркнула. — Ты тоже не подарок.

Он почти улыбнулся. Почти — уголки губ дрогнули, и она увидела, что у него есть лицо. Не маска генерала, не окаменевшая статуя, а живое лицо с морщинками у глаз и родинкой на щеке.

— Я принесу воды, — сказал он и вышел.

Саманта осталась одна, глядя в потолок. Левая рука гудела, напоминая о проклятии, но где-то внутри нее зарождалось другое чувство — не боль, не страх, а странная, щемящая надежда. Будто Кай принес с собой не только проклятие, но и что-то еще. Что-то, чего ей так не хватало последние годы.

Тепло.

Через час она сидела на крыльце, закутанная в старый плед, и смотрела, как солнце садится за лес. Яичница — чертова подгоревшая яичница — оказалась самой вкусной едой в ее жизни. Может, потому что она действительно была голодна. А может, потому что Кай сидел рядом, тихо, не нарушая тишину.

— Расскажи, — сказал он.

— О чем?

— О себе. О том, как ты стала ведьмой. О том, почему ты живешь одна в этом лесу.

Она молчала. Не потому, что не хотела говорить, а потому, что слишком давно не говорила ни с кем.

— Я не всегда была ведьмой, — начала Саманта. — Лет до двенадцати я была обычной девочкой. Жила в городе, ходила в школу, мечтала о собаке. Потом пришла война. Убили моих родителей. А меня нашла бабушка — старая целительница. Она забрала меня в этот лес и научила всему, что умела.

— А где она сейчас?

— Умерла, — ведьма сглотнула ком в горле. — Пять лет назад. Забрала проклятие, слишком сильное для нее. Я пыталась спасти, но не успела.

Кай молчал. Она чувствовала его взгляд на своем лице, но не поднимала глаз.

— Она знала, что это может убить ее, — сказала она, и в голосе прорезалась горечь. — Она знала, и все равно сделала это. Потому что не могла иначе. Вот такие мы, целительницы. Мы не умеем смотреть, как умирают другие. Даже если ценой становится наша собственная жизнь.

Он вдруг взял ее за руку. За здоровую, правую, и крепко сжал.

— Я виноват в этом, — сказал он хрипло. — Если бы я не пришел…

— Ты бы умер, — перебила она. — И я бы не узнала, что есть кто-то, кто может приготовить яичницу. Так что не говори глупостей.

Он улыбнулся. На этот раз настоящей улыбкой — не уголками губ, а всем лицом, даже глазами. И от этой улыбки ее сердце странно заколотилось.

— Ты сильная, — сказал он. — Но ты не должна быть сильной одна. Я останусь. Пока ты не поправишься. Пока проклятие не уйдет.

— Это может занять месяцы, — предупредила она. — А может, оно не уйдет никогда.

— Тогда останусь навсегда, — сказал он так просто, будто речь шла о погоде. — Мне некуда идти. И я не хочу оставлять тебя с этим одну.

Саманта не знала, что ответить. Чувства, которые она прятала так долго, вдруг начали пробиваться наружу. Тепло, страх, нежность, боль — все смешалось в один тугой комок.

— Ты дурак, — сказала она, и голос дрогнул.

— Знаю, — он улыбнулся шире.

Ведьма засмеялась. Впервые за много лет она засмеялась по-настоящему — громко, до слез, до боли в животе. И когда она подняла глаза, увидела его лицо, освещенное закатом, и поняла: что-то изменилось.

Она впустила не только его проклятие.

Она впустила его самого.