Чужая боль

Дождь барабанил по старой черепице, заставляя ведьмину хижину вздрагивать при каждом порыве ветра. Она стояла у окна, глядя на свои руки. Левую ладонь покрывали десятки тонких белых шрамов — следы чужой лихорадки, которую та вытащила из мальчишки три месяца назад. Правую руку ниже локтя обвивала темная, почти черная полоса — ожог от проклятого амулета кузнеца из соседней деревни. Дерьмовый был денек.

— Саманта, — голос Хейги раздался из кухни, перекрывая шум ливня. — Там к тебе. Снова.

Она вздохнула и расправила плечи. В дверях стоял усталый человек в мокром плаще. Обычно так выглядели отцы с больными детьми или мужья с умирающими женами. Но этот был другим. Под плащом угадывалась военная выправка — прямые плечи, сжатая челюсть, взгляд человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться своей.

— Ведьма Саманта? — его голос был низким, с хрипотцой.

— Можно просто Саманта, — поправила она, жестом приглашая его войти. — Не стоит стоять под дождем, а то разводите сырость.

Он шагнул через порог, и я сразу поняла — проблема серьезная. В воздухе запахло медью и гнилью. Магический след тянулся за ним, как грязный шлейф, оставляя на полу едва заметные искры.

— Садитесь, — она кивнула на единственный стул у очага. — Раздевайтесь.

— Я не для этого.

— Раздевайтесь, сказала, — повторила она спокойно. — Если я должна лечить, то буду видеть тело. Не стесняйся, я не смотрю на лицо, я смотрю на шрамы.

Он помедлил, но скинул плащ, а следом и промокшую рубаху. При виде его обнаженного тела Саманта замерла. Все его тело было покрыто шрамами — старыми, белыми, и новыми, розовыми, еще не успевшими зажить. Но не это привлекло мое внимание. На его груди, прямо над сердцем, пульсировала черная вена. Она извивалась, как змея, и с каждым ударом сердца становилась чуть длиннее.

— Этого не должно быть

— Я знаю, — он даже не вздрогнул, когда она коснулась его кожи. — Это проклятие. Мне сказали, только ты способна его снять.

Саманта обошла его вокруг, разглядывая вену под разными углами. Магия на ощупь была... странной. Обычно проклятия пахли горечью или серой. Это пахло ничем. Пустотой. Будто кто-то вырвал из него часть души и оставил дыру.

— Как тебя зовут? — спросила ведьма, пытаясь скрыть беспокойство.

— Кай.

— Ты воевал, Кай? Много?

— Достаточно.

Девушка хмыкнула. «Достаточно» — значит сотни убитых. Может, тысячи. От таких пациентов обычно разит кровью, но он пах дождем и старой кожей.

— Это не просто проклятие, — призналась ведьма, отступая на шаг. — Это ваша собственная магия перевернулась против вас. Вы слишком долго подавляли эмоции, чтобы оставаться солдатом. Теперь они требуют выхода. Будут вырываться через сердце, пока не уничтожат вас.

— Я знаю, — его голос оставался ровным. — Мне плевать. Я хочу, чтобы ты сняла это. Заплачу золотом.

— Не говорите «плевать», когда вам осталось жить месяц, — она скрестила руки на груди. — Золото мне не нужно. Мне нужна плата болью.

Он нахмурился. Впервые на его лице промелькнула эмоция — удивление, смешанное с недоверием.

— Что ты имеешь в виду?

— Я забираю болезни и проклятия в себя, — объяснила ведьма, показывая ему левую руку. — Видишь этот ожог? Это не мой. Это кузнеца, который попытался украсть у меня амулет. Я сняла проклятие с него, и оно осталось во мне. Так я плачу за лечение.

Кай молчал, разглядывая шрамы на ее руках. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Зачем тебе это? — тихо спросил он.

— Потому что никто больше не может, — она пожала плечами. — Магов почти не осталось. А те, кто остался, слишком боятся платить цену. Я не боюсь.

Саманта подошла к столу и начала готовить зелья. Корень болиголова для онемения, лунный камень для очищения, капля ее собственной крови — чтобы связать проклятие с ее телом. Старый ритуал. Опасный, но простой.

— Ты знаешь, что будет? — спросила она, не оборачиваясь. — Я заберу вашу боль. Но вам придется чувствовать. Когда проклятие уйдет, вернутся все эмоции, которые вы прятали. Вы будете слышать крики убитых вами, видеть их лица, помнить каждый свой шаг на войне. Вы готовы к этому?

— Не говори, что я не готов, — его голос дрогнул. Впервые за все время. — Ты не знаешь, что я видел.

— Знаю, — она обернулась и посмотрела ему в глаза. — Я увижу все это, когда заберу ваше проклятие. Я разделю с вами каждую секунду вашего ада. Так что вопрос не в том, готовы ли вы. Вопрос в том, готова ли я.

Он смотрел на меня долгую, тяжелую минуту. Дождь за окном стих, оставив только тишину и треск дров в очаге.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

— И это не самое страшное, что мне говорили, — ведьма усмехнулась. — Ложись.

Кай послушно опустился на пол у очага, прижав спину к теплому камню. Саманта села напротив, разложив вокруг себя амулеты и зелья. Проклятие на его груди пульсировало в такт его сердцу.

—Слушайте меня, Кай, — сказала она, взяв его руки в свои. — Когда я начну, не двигайтесь. Что бы вы ни почувствовали — ярость, страх, боль — просто дышите. Смотрите на меня. Только на меня. Поняли?

— Понял.

Ведьма закрыла глаза и начала петь. Старую песню на забытом языке, которую бабушка передавала ей перед смертью. Песня, передающаяся из уст в уста многие поколения. Слова текли, как вода, окутывая их обоих. Проклятие на груди Кая задергалось, зашипело, как змея, пытаясь ужалить.

Боль пришла внезапно. Она почувствовала, как черная вена пульсирует под ее кожей — в том месте, где она касалась его рук. Вена начала расти, пробираясь вверх по ее руке, оставляя за собой жгучий след.

Но хуже была не физическая боль.

Вместе с проклятием в нее хлынули его воспоминания. Она увидела поле битвы — сотни тел, красную землю, дым, который закрывал небо. Девушка почувствовала его руку, сжимающую меч, и грязь, застывшую на лице. Она услышала крик ребенка, которого он не успел спасти. А потом — пустоту. Бесконечную, холодную пустоту, в которую он превратил себя, чтобы не сойти с ума.

Саманта хотела закричать, но не могла. Она была связана с ним — его боль текла по ее венам, заполняя каждую клетку тела.

— Смотри на меня, — услышала она его голос сквозь пелену. — Ты сказала, смотри на тебя. Так смотри.

С трудом она разлепила глаза. Он стоял на коленях передо ней, держа ее руки, будто боялся, что она растворится в воздухе. В его глазах больше не было пустоты. В них плескалось отчаяние, страх и.… странная нежность.

— Я вижу тебя, — прошептал он. — И вижу, что я с тобой делаю. Останови это.

— Не могу, — выдавила ведьма, чувствуя, как черная вена добирается до ее сердца. — Я должна закончить. Иначе ты умрешь.

— А ты?

Саманта не ответила. Проклятие заполнило ее всю, выжигая изнутри чужой болью. Она потеряла счет времени. В какой-то момент ведьма почувствовала только темноту — теплую, липкую, укрывающую ее, как одеяло.

А потом она очнулась на полу, в луже собственной крови. Горела левая рука — от пальцев до плеча, черная вена пульсировала под кожей, но уже не росла. Девушка перевела взгляд на грудь мужчины.

Черная вена исчезла. На ее месте остался розовый, свежий шрам — единственное напоминание о проклятии.

Кай сидел рядом, сжимая ее хрупкую ладонь. Его лицо было мокрым от слез — он плакал впервые за много лет. И смотрел на нее так, будто она была единственным светом в этом мире.

— Ты жива, — сказал он, голос дрожал. — Пожалуйста, скажи, что жива.

Саманта хотела сказать, что все в порядке, что она привыкла, что это не первое проклятие, которое она забрала в себя.

Но вместо этого она посмотрела на свою обожженную руку и поняла, что в этот раз заплатила слишком много. Черная вена не ушла — она затаилась, ожидая своего часа.

Она была ведьмой-целительницей. И только что взяла на себя проклятие, которое должно было убить героя.

— Скажи, — повторил он, касаясь пальцами ее лица. — Скажи, что ты будешь жить.

Она закрыла глаза и прошептала:

— Я не знаю.