Bucky?

Дни шли своим чередом, похожие один на другой, но каждый нёс в себе что-то своё. Мия пропала с радаров Клинтон-Хилла. Её мир заполнила череда свадеб, бесконечные встречи с нервными невестами, звонки от поставщиков и моменты, когда казалось, что всё рушится, рассыпается на тысячу мелких осколков. Но потом её талант собирал эти осколки в новую, ещё более красивую картину. Она не заходила к тёте Кристин, потому что знала: стоит переступить порог — и начнётся разговор. Про Стэнфорд. Про «настоящую профессию», про то, что свадьбы — это «временно», пока она не придет в себя. А Мия не хотела, чтобы её дело называли «временным».

Баки тоже замкнулся в своём ритме: изредка заглядывал к Стиву, но чувствовал себя там неловко, будто он всё ещё не до конца вписывался в этот мир, где все знали, кто он, но не знали, как с ним быть. Он исправно ходил к доктору Рейнор, сидел в её кабинете, отвечал на вопросы, кивал, говорил, что «всё нормально», и врал так неумело, что сам понимал: она видит его насквозь. Но больше он не говорил ни с кем о Мии. Не потому, что это было чем-то неважным. Наоборот. Это было слишком маленьким, слишком светлым секретом, чтобы смешивать его с той тяжестью, которую он переживал ежедневно.

И он даже не догадывался, что строгий голос доктора Рейнор, который он слышал три раза в неделю, — это и есть та самая тётя, которой Мия вздыхала в телефон, и что между ними протянута эта тонкая, невидимая нить.

Однажды вечером, после особенно тяжёлого сеанса, когда слова застревали в горле, а тишина в кабинете давила сильнее любых вопросов, Баки снова достал телефон. Просто так. Без причины. Открыл контакты, пролистал вниз и остановился на этом имени: «Миюся».

Барнс долго смотрел на него, освещённое холодным светом экрана. Всего лишь слово. Но оно вызывало в памяти образ урагана в сером пиджаке, запах карамельного латте и вкус самых простых макарон. Он смотрел на имя и пытался понять, что значит эта строчка в его упорядоченном, почти стерильном мире. Потом, почти не думая, поддался внезапному порыву и написал одно слово: «Макароны?».

Замер, а затем улыбнулся. Искренне, без тени маски или напряжения — не потому что надо, не потому что кто-то ждёт улыбки, а потому что ему вдруг стало просто смешно и тепло. И как будто мир стал чуть меньше давить на плечи, словно этот маленький вопрос забрал часть груза.

Телефон тихо пискнул в ответ: «Знала, что оценишь! Если что, у меня теперь есть нормальный промокод на пиццу. Действующий.»

Баки снова улыбнулся, уже шире, чувствуя странное покалывание в груди. Он ничего не ответил, просто убрал телефон в карман. Но в голове, ясная и звенящая, возникла мысль: может быть, этот город не такой уж чужой. Может быть, он сможет найти свой уголок.

Ресторан был из тех, где всё рассчитано на то, чтобы человек чувствовал себя важным: приглушённый свет, льняные салфетки, официанты с лицами игроков в покер. Мия села напротив тёти Кристин, поправила белоснежную салфетку на коленях и улыбнулась, как бы намекая: «я в порядке» — не слишком широко, чтобы не выдать, что она внутренне готовится к обороне.

— Ты выглядишь уставшей, — сказала Кристин, не тратя время на «как дела». Её взгляд был сканером, который считывал уровень кортизола по тёмным кругам под глазами. — Свадьбы выматывают сильнее, чем терапия.

Мия позволила себе короткий, сухой смешок, больше похожий на выдох.

— Иногда мне кажется, что я должна быть одновременно и психологом, и дипломатом и специалистом по обезвреживанию бомб. Вчера невеста хотела отменить свадьбу, потому что жених случайно назвал её именем своей бывшей собаки. Это было в пять лет, он вообще не помнит, но её травма привязанности решила, что это финальный аккорд.

Кристин чуть приподняла бровь. Этот жест был отработан за годы командования и терапии: он означал переход от пассивного наблюдения к активному анализу. И в этом жесте было столько профессионального интереса, что Мия невольно выпрямилась, принимая позу «пациента».

— И что ты сделала? Применила технику заземления? Когнитивную переоценку?

— Нет, я просто сказала жениху: «Ты сейчас не представляешь, как сильно ты её любишь, раз даже в пять лет она засела у тебя в голове. И это не про собаку. Это про то, что ты всегда замечал её». Он заплакал как и невеста. Потом они обнялись. А я пошла пить кофе.

Кристин смотрела на неё так, будто видела не племянницу в слегка помятом пиджаке, а интересный клинический случай.

— Ты же знаешь, — медленно начала она, — я думаю, зря ты бросила профайлинг. У тебя есть интуиция. Ты видишь не только слова, ты видишь, что за ними стоит. Твоя деконструкция чужого брака — это высший пилотаж поведенческого анализа.

Мия мягко покачала головой, но в её глазах промелькнула тень. Смесь разочарования и боли, которые она прятала глубже всего.

— Тётя, я не хочу возвращаться. Не хочу больше разбирать людей на части, чтобы понять, почему они сломались. Я хочу собирать их обратно. Пусть это будет через цветы, через меню, через то, как они стоят друг напротив друга и держатся за руки. Это... Более гуманно.

Кристин помолчала, будто взвешивала её слова на невидимых весах. Потом наклонилась чуть вперёд, понижая голос до уровня абсолютной конфиденциальности, хотя вокруг никого не было, кто мог бы услышать:

— У меня сейчас сложный случай. Очень сложный. Человек, который говорит, что всё в порядке, но его тело кричит об обратном. Классический диссонанс вербального и невербального. Он приходит, кивает, отвечает на вопросы односложно, но ни на шаг не подпускает. Абсолютная эмоциональная крепость. И при этом… — Она сделала паузу, подбирая слова, — в нём есть сила и собранность, которая говорит о том, что он привык держать всё в себе. Я боюсь, что однажды эта конструкция просто рухнет, потому что он не умеет просить о помощи. Не научился.

Мия слушала, механически помешивая ложечкой сироп в кофе. Внутри неё просыпался тот самый профайлер — холодный, точный, безжалостный инструмент. На секунду, не больше. Перед глазами всплыл образ: мужчина в перчатках, среди коробок, и та самая внутренняя стена льда, за которой прячется боль. Она узнала описание. Узнала этот тип личности.

Она быстро моргнула, прогоняя наваждение. Нет. Она запретила себе так смотреть на людей. Это было слишком страшно, слишком близко к тому, от чего она бежала.

— Звучит... И правда сложно, — ровным голосом произнесла Мия, поднимая глаза на тётю. — Но интересно.

Это была ошибка. Маленькая трещина в броне. Глаза Кристин вспыхнули хищным блеском. Она приняла это за согласие:

— Вот именно! Тебе бы хватило несколько сеансов, чтобы расколоть эту скорлупу. Я знала, что смогу заинтересовать тебя этим случаем.

Мия резко поставила чашку на стол. Керамика звякнула о блюдце слишком громко.

— Нет, — отрезала Мия, и теплота окончательно исчезла из её голоса, — не заинтересовала. Потому что я не вернусь. Никогда. Эта тема закрыта, точка!

Её тон был холоднее арктического ветра. Это был приказ, не просьба. Кристин осеклась. Она увидела в глазах племянницы не просто усталость, а старую, глубокую рану, которую она, опытный врач, каким-то образом умудрилась не заметить за все эти годы.

Они сидели молча. Два профессионала высочайшего класса, которые знали все языки тела, кроме языка любви между собой. Они говорили на одном профессиональном жаргоне, но были разделены пропастью непонимания и боли, которую каждый из них считал своим личным делом, не предназначенным для обсуждения.

Бар был из тех мест, где никто не задаёт лишних вопросов: тёмные углы, негромкий джаз, пиво такое холодное, что ломит зубы, а разговоры — сугубо необязательные. Баки сидел на высоком стуле у стойки, методично крутил в руках стакан с виски, думая, что иногда проще выдержать бой с десятком наёмников, чем выслушивать чужие семейные драмы. Особенно когда их источником выступает Сэм, который сегодня был в ударе:

— Нет, ты представляешь?! — Мужчина в сердцах так всплеснул руками, чуть не расплескав пиво. — Сара нашла себе кого-то! И знаешь, что самое обидное? Она мне не сказала. Я узнал от племянников. От племянников Бак! Я её брат, я должен быть первым, кому она рассказывает такие вещи!

Баки медленно повернул голову, посмотрел на друга своим фирменным взглядом «серьёзно?» и хмыкнул.

— Может, она боялась, что ты будешь слишком… Активно участвовать.

Сэм уставился на него, будто услышал величайшую дерзость.

— Активно? Я просто забочусь! Я хочу знать, кто этот парень. Чем дышит, где работает. Есть ли у него судимости. Это нормально!

— Это… По-твоему, нормально, — спокойно уточнил Баки, делая маленький глоток. В его голосе не было осуждения, только констатация факта.

— Ну, ладно, может, чуть перебор, — неохотно признал Сэм, но тут же снова вспыхнул. — Но она же моя сестра! Я должен быть уверен, что с ней всё в порядке. Что он её не обидит. Что он… Ну, не знаю, открывает перед ней двери. Делает так, чтобы она улыбалась.

Баки на секунду замер, и перед глазами почему-то возникла Мия — то, как она металась по его кухне, как напевала себе под нос какую-то ерунду, как её кудри подпрыгивали в такт её же хаотичной энергии. Он вдруг понял, о чём на самом деле говорит Сэм. Не о контроле, а о том, как тяжело отпускать тех, кто тебе не безразличен.

Внутри что-то неприятно кольнуло. Он резко оборвал эту мысль. «Не думай о ней», — приказал Барнс себе. Это было слишком... Светлое. Слишком тёплое для его кроваво-ледяного прошлого.

— Знаешь, — тихо сказал Баки, глядя в свой стакан, — иногда самое сложное — это не защитить от всего мира. А просто… Иметь возможность быть рядом, когда уже был сделан выбор. Даже если ты не до конца его понимаешь.

Сэм посмотрел на него, будто увидел впервые:

— Ого. Это ты сейчас… Философствуешь? Джеймс Барнс раздаёт советы по отношениям? Мир точно сошёл с ума.

Баки закатил глаза и поморщился.

— Забудь. Просто… Ты делаешь всё, чтобы уберечь важного для тебя человека, а он всё равно идет туда, где может пораниться. И ты ничего не можешь с этим сделать.

Сэм помолчал. Потом тяжело вздохнул и сделал большой глоток пива.

— Ладно. Ты прав. Наверное. Я просто… Привык быть тем, кто всё решает. Кто всех прикрывает щитом. А теперь выясняется, что моя сестра уже не нуждается в том, чтобы её прикрывали.

— Она нуждается в том, чтобы её поддерживали, — поправил Баки ровным голосом. — Это не одно и то же.

Сэм хмыкнул — на этот раз без ехидства, а скорее с уважением к чужой мудрости. Потом снова вздохнул, но уже гораздо легче:

— Ладно, попробую. Не лезть, а просто… Быть рядом.

Баки кивнул, принимая его слова. Он снова взял стакан и отвернулся к стойке, давая понять, что тема закрыта. Но мыслями Барнс был далеко. Он снова видел её: как она стоит в его прихожей, взъерошенная и смелая, и говорит: «Теперь у меня есть твой номер». И от этого воспоминания становилось одновременно и тепло где-то под рёбрами, и чертовски страшно. «Хватит», — снова оборвал он себя и залпом допил оставшийся виски.