Чужие страницы

Прошла неделя с тех пор, как Харуми закрасила лист чёрным.

Ллойд не спрашивал. Он вообще перестал задавать вопросы - только ставил кружку с чаем на её тумбочку каждое утро и уходил на пары. Харуми пила чай. Не говорила спасибо, не смотрела в его сторону.

Они жили в одной комнате, как два осторожных зверя, которые знают, что клетка общая, но не решаются подойти ближе, не решаются сделать хоть какой-то шаг навстречу друг другу.

- - -

Той ночью Ллойду приснился дом. Старый, деревянный, на окраине города, где стены пропахли табаком и тишиной.

Во сне он был маленьким. Сидел на полу в гостиной и листал мамину книгу - единственное, что от неё осталось. Он не помнил её лица. Только руки. Тёплые. И голос, который пел ему на ночь что-то на языке, которого он не понимал.

Она умерла, когда ему было три.

- Ллойд.

Отец стоял в дверях. Молодой ещё, но уже сломанный. Смотреть на него было больно - он всегда смотрел сквозь Ллойда, будто его и вовсе не было, будто он был пустым местом.

- Убери это.

- Это мамино.

- Её больше нет. Убери.

Ллойд не убрал. Отец подошёл, вырвал книгу из рук, швырнул в стену. Страницы разлетелись по полу.

- Ты похож на неё, - сказал отец. - Такой же слабый и никому не нужный.

- Даже тебе?

Отец не ответил. Вышел. Хлопнул дверью.

Ллойд остался сидеть на полу среди страниц. Он не плакал. Потому что если заплачешь - значит, он прав. Он слабый и ненужный, прям как та, которой уже нет.

Во сне комната начала темнеть. Стены сжимались. Коридор становился всё длиннее и уже, а в конце кто-то стоял - женщина в белом. Мать. Она протягивала к нему руки.

- Иди ко мне.

- Ты ушла.

- Я жду тебя. Иди ко мне.

- Я не могу. У меня папа.

- Ты не нужен ему. Иди ко мне.

Ллойд сделал шаг. Потом второй. Коридор сужался, стены царапали плечи. Он почти дошёл, почти коснулся её пальцев...

И проснулся.

- - -

Три часа ночи. Рубашка прилипла к спине, в горле стоял ком, который не проглатывался и не выдыхался.

Он сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел в одну точку на стене. Дышал, ну или пытался. Медленно. Считал до десяти, потом до двадцати, потом сбился.

Харуми не спала.

Она лежала на своей кровати, лицом к нему, но глаза были закрыты. Или почти закрыты. Ллойд не мог разобрать в темноте.

- Ты в порядке? - спросила она тихо.

- Да, - голос хриплый, чужой. - Ложись спать.

- Ты кричал во сне.

Ллойд замер. Он не помнил, чтобы кричал. Но, может, она не врала.

- Извини.

- Просто скажи, что случилось.

- Ничего.

Она помолчала.

- Это не так.

Ллойд повернулся к стене. Спиной к ней. Очень прямо, очень жёстко, как будто если он отвернётся, она не увидит, как дрожат его руки.

- Ложись спать, Харуми.

Она не ответила. Через минуту он услышал, как она отвернулась к стене.

- - -

Они не разговаривали два дня.

Не ругались. Просто молчали, будто друг для друга их не существовало. Ллойд делал чай, ставил кружку, уходил. Харуми пила, мыла кружку, ставила на место. Обмен действиями без слов, как у роботов, у которых сломалась программа для диалогов.

На третий день Харуми не выдержала.

Она достала из тумбочки блокнот - тот, где писала вместо того, чтобы рисовать. Открыла где-то на середине. Ручка дрожала в пальцах.

«Он сказал мне "ничего". Сказал "иди спать". Я спросила, что случилось, а он повернулся к стене.
Я знаю это чувство. Когда внутри всё ломается, а ты не можешь сказать ни слова, потому что если скажешь - развалишься на куски.
Я хотела подойти. Обнять. Сказать, что я тоже ломаюсь. Но я не умею. Я умею только рисовать и пить его чай.
Он сказал, чтобы я ложилась спать. А я легла и не спала, потому что боялась за него, вдруг что.
Я злая. На него. На себя. На весь мир. Но больше всего зла на него за то, что он не разрешает мне помочь. Почему он не разрешает? Я бы попыталась, хотя я, наверное, не лучше него. Но я бы, может, даже смогла.
Но он не верит.
Ладно. Не буду больше писать эту чушь.»

Она захлопнула блокнот и сунула обратно. Легла и уставилась в потолок.

- - -

Флешбэк пришёл к Ллойду на следующий день, на какой-то скучной паре.

Ллойду шестнадцать. Отец уже не встаёт с постели. Врачи сказали: «Времени мало». Ллойд прогуливает школу, чтобы сидеть рядом, читать вслух - книги, новости, что угодно, главное - не молчать.

Отец слушает молча. Иногда открывает глаза.

- Ты похож на неё, - говорит он в очередной раз. - Такие же глаза.

- Я не помню её, пап.

- И правильно. Она ушла. Не возвращайся к тому, кто ушёл.

- А ты? Ты уйдёшь?

Отец смотрит в потолок.

- Все уходят, сын. Привыкай.

Ллойд не привык. Через месяц отец умер. Ллойд сидел в комнате, сжимая в руке его старую куртку, и не плакал.

Он решил, что больше никого не подпустит близко. Слишком больно потом будет.

С тех пор прошло шесть лет. И вот теперь он живёт в одной комнате с девушкой, которая рисует драконов, чёрные пятна, натюрморты и пьёт его чай.

И он понятия не имеет, что с этим делать.

- - -

Вечером того же дня Ллойд вернулся в комнату поздно. Харуми сидела за столом, но не рисовала. Просто смотрела в окно.

Он сел на свою кровать. Не включал свет.

- Я не хотел тебя обидеть, - сказал он тихо. - Тогда, когда сказал «иди спать».

- Я не обиделась.

- Ты замолчала.

- Я всегда молчу. Это не из-за тебя.

Повисла тишина.

- Эта ситуация... - Харуми не нашла слов.

- Это ничего. Он умер. Я остался. И теперь я... - Ллойд замолчал. - Теперь я не знаю, зачем я нужен. Если даже ему я был не нужен.

Он сказал это так спокойно, так буднично, будто речь шла о погоде. И это было страшнее любых криков.

- Ты нужен, - сказала Харуми.

- Кому?

Она хотела сказать «мне», но слово повисло где-то в воздухе, просто застряло в горле.

- Себе, - выдавила она вместо этого. Слабо. Неубедительно.

Ллойд не ответил. Повернулся на другой бок. Спиной к ней. Спиной ко всему миру. И затих.

Харуми долго сидела, глядя на его спину. В голове было пусто и шумно одновременно. Она хотела подойти. Коснуться его плеча. Сказать что-то правильное. Но она не умела правильно.

Вместо этого она достала из тумбочки блокнот. Открыла на чистой странице.

«Он ничего толком не сказал, сказал только, что он умер. Кто - я без понятия. Наверное, кто-то близкий. Но уж точно понимаю, что теперь он не знает, зачем он нужен.
А я не знаю, что сказать. Я никогда не знаю, что сказать. Я хотела сказать "ты нужен мне". Но не смогла. Потому что если я скажу это, а он уйдёт - я не выживу. А он уйдёт.
Не хочу этого.
Зачёркнуто.
Я сижу в двух метрах от человека, который думает, что он никому не нужен. И молчу. Потому что я трусиха, потому что я закрашиваю чёрным свои рисунки, свои мысли, свою жизнь - и ничего, ничего не могу с этим сделать.
Он сказал мне свои самые страшные слова, наверное. А я не смогла сказать ему даже "ты не один".
Я ненавижу себя. Я ненавижу мать. Я ненавижу весь этот мир, из-за которого происходит всё это дерьмо.
Но больше всего я ненавижу то, что завтра утром я поставлю его кружку с чаем на стол - и снова не скажу ни слова. Потому что я не умею по-другому.
Пожалуйста, кто-нибудь, научите меня. Или дайте мне выстрелить себе в голову. Что из этого проще, я уже не знаю».

Она закрыла блокнот и спрятала в тумбочку. Легла.

Они лежали спинами друг к другу, в паре метрах, но за тысячу миль от объятий, да даже до разговоров им было далеко.

Никто не спал.

Никто не плакал.

Никто не сказал ни слова.

Только часы на стене тикали - сухие, равнодушные, как счётчик кислорода в комнате, где оба медленно задыхались.

to be continued.