Урок
Михаил повёл Славу не в его кабинет и не в свой, а в маленькую, пустую в этот час комнату для совещаний. Закрыл дверь.
Как только щелчок замка прозвучал, Слава вырвал свою руку.
— Почему ты молчал?! — голос сорвался на крик, в котором была вся накопившаяся за эти дни боль и ярость. — Почему ждал, пока этот… этот мудак не положит на меня свои грязные лапы! Ты видел! Ты всё видел эти дни!
Михаил стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него. Не оправдывался. Не успокаивал. Просто смотрел.
— Да, видел, — подтвердил он спокойно. — И ждал.
— Ждал чего?! Чтобы я сам не справился? Чтобы убедиться, что я слабый?!
— Чтобы ты сам заявил о своих границах, — чётко, холодно ответил Михаил. — Голосом. Не надеясь, что я прибегу и сделаю это за тебя. Ты — не беспомощная игрушка. Ты — мой муж. Ты — Станислав. И у тебя есть голос. И ты должен был использовать его. Не для того, чтобы шептать мне на ухо о неприятности, а чтобы сказать ему, и всем остальным, прямо в лицо: «Это — недопустимо».
Слава замер, его гнев столкнулся с ледяной логикой этих слов.
— Но… но он не послушался! — выдохнул он, уже без прежней ярости.
— А это уже — моя зона ответственности, — сказал Михаил. Он подошёл ближе, но не касался его. — Ты установил границу. Он её нарушил. Нарушил публично, демонстративно. И вот тогда — да, тогда в дело вступил я. Не как ревнивый муж. Как твой защитник и как человек, отвечающий за порядок в отделе, где такое допускать нельзя. Ты справился с первой частью. Блестяще. Я видел твоё лицо. Он испугался. А я… я разобрался со второй. Навсегда.
Он наконец поднял руку и коснулся его щеки, большой палец смахнул непрошеную слезинку.
— Это наш баланс, Слава. Ты — моя сила в переговорах, моё оружие на публике. Я — твоя броня, твоя тень, которая наказывает тех, кто переступает черту, которую ты очертил. Но черту очерчиваешь ты. Всегда. Понял?
Слава смотрел на него, и гнев, и обида, и страх медленно уступали место другому чувству — сложному, горькому, но бесконечно правильному. Он кивнул.
— Да, — прошептал он. — Понял.
— Хорошо, — выдохнул Михаил. А потом вдруг притянул его к себе — резко, властно, без предупреждения. Одна рука легла на затылок Славы, вторая обхватила за талию, прижимая к себе так, что между их телами не осталось воздуха. И поцеловал.
Это не был поцелуй-утешение. Не поцелуй-благодарность. Это был поцелуй-утверждение. Глубокий, жёсткий, требовательный — как печать, поставленная в конце важного документа. Его губы впились в рот Славы с той самой собственнической яростью, которую он так долго сдерживал в коридоре, наблюдая, как кто-то смеет касаться его мужа. Он целовал его так, будто хотел стереть с губ, с кожи, из самой памяти Славы каждое чужое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово.
Слава отвечал — сначала растерянно, потом с той же яростью, вцепляясь в плечи Михаила, позволяя этому поцелую смыть остатки унижения и заменить их чем-то твёрдым, чистым, своим.
Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Михаила горели тем самым, тёмным, «хозяйским» огнём, но теперь в нём читалась и гордость. Гордость за своего омегу. За своего мужа.
— Вот так, — сказал он, поправляя воротник рубашки Славы, который сам же и смял. — Теперь иди. Рабочий день ещё не закончен.
Слава вышел из комнаты для совещаний на ватных ногах. Губы горели, сердце колотилось, а в голове был полный раздрай. Он прошёл по коридору, чувствуя на себе взгляды коллег — те, кто видел сцену с Дмитрием, теперь смотрели на него иначе. С опаской. С уважением. С любопытством. Он не отвечал, просто шёл, выпрямив спину.
Только когда дверь его кабинета закрылась за ним, он позволил себе выдохнуть. Прислонился к стене, прижал пальцы к губам, всё ещё хранящим вкус Михаила.
Гордость и смущение смешались в нём в один неразборчивый, пьянящий коктейль. Гордость — за себя. Он справился. Он не сломался, не побежал за помощью, а стоял и требовал уважения — и получил его. Смущение — за то, как его защитили. Нет, не просто защитили. За него отомстили. Публично. Страшно. Непререкаемо. Он был и щитом, и сокровищем, за которое сражаются. И это двойственное ощущение — силы и принадлежности — было новым. Непривычным. Будоражащим.
Он опустился в кресло, машинально поправил стопку бумаг. На безымянном пальце блеснуло кольцо. Он посмотрел на него — простое, матовое, идеальное. Теперь оно было не просто символом любви. Оно было щитом. И мечом. И он только что научился пользоваться и тем, и другим.
Слава улыбнулся — смущённо, почти глупо, и был рад, что никто этого не видит. Он всё ещё чувствовал на губах вкус того поцелуя. И знал: вечером, дома, этот разговор получит продолжение.