Предупреждение
На работе был бум. Все смотрели на них, оценивали одинаковые кольца, задавали вопросы. Слава отвечал сдержанно, но так, чтобы все всё поняли. Михаил был более раскрепощённым: поняв, что теперь можно, он приобнимал Славу за плечи, целовал в макушку украдкой.
То, что начиналось как милое, почти безобидное проявление собственности — рука на плече, мимолётный поцелуй в макушку в пустом коридоре, — быстро превратилось в мишень. Слава заметил это первым. Те самые альфы, которые раньше лишь украдкой поглядывали на него с интересом или опаской, теперь словно почуяли кровь. Вернее, вызов. «Занятый омега» — особенно официально, законно занятый, да ещё таким мощным, но теперь «прирученным» альфой, как Михаил, — стал для них не просто коллегой. Он стал трофеем, доказательством собственной силы. Мол, если один смог завоевать и удержать такое сокровище, почему бы не попробовать и другому?
Сначала это были «случайные» столкновения у кофемашины, когда чья-то широкая ладонь «для равновесия» ложилась ему на поясницу чуть ниже и дольше, чем следовало. Потом — комплименты, произнесённые слишком близко к уху, с тёплым выдохом: «Блестяще провёл совещание, Станислав. Заставляет задуматься… о многом». И самые отвратительные — «нечаянные» прикосновения к руке, к плечу, будто проверяя границы, материал костюма, а заодно и твёрдость его воли.
Слава сносил это с каменным лицом, отстраняясь вежливым, но ледяным жестом, отвечая односложно. Но внутри всё кипело. Это было не просто неуважение. Это было посягательство на то, что было священно. На его новый статус. На его мужа. Каждое такое вторжение заставляло его инстинктивно искать взгляд Михаила через стеклянные стены кабинетов или в общем зале. И он видел — Михаил тоже видит. Его взгляд, обычно спокойный или сосредоточенный на работе, становился тяжёлым, пристальным, как у хищника, замечающего чужака на своей территории. Но он ничего не предпринимал. Во всяком случае, открыто.
Это бездействие со стороны Михаила стало для Славы новой, изощрённой пыткой. Он ждал, что тот вмешается, заявит права, поставит наглецов на место одним лишь взглядом или словом. Но Михаил лишь наблюдал. И это молчание раскаляло Славу изнутри сильнее любых приставаний.
Развязка наступила в пятницу, после особенно нервной планёрки. Один из самых самоуверенных альф, Дмитрий из отдела продаж, «заблудился» у самого кабинета Славы и, пропуская того в дверь, положил ему руку на спину, проводя ладонью от лопаток до поясницы. Прикосновение было медленным, оценивающим, наглым.
Слава резко отпрянул, как от удара током, и обернулся, его лицо исказила редкая, чистая ярость.
— Дмитрий, руки уберите. Сейчас же.
— Ой, прости, не заметил, — усмехнулся тот, но руку не убрал. Его глаза бесстыдно скользили по фигуре Славы. — Просто не удержался. После таких выступлений… заряжаешься энергией.
— Какой энергией? — Слава сощурился, его взгляд стал колючим, но это, кажется, только раззадорило Дмитрия. — Вы в своём уме вообще?
— Боюсь, что нет, — альфа гадко улыбнулся, опуская руки с талии омеги на ягодицы. — Вы очень привлекательный.
— Руки убрал! — из кабинетов начали выглядывать заинтересованные коллеги. — Это — харассмент! Это — неуважение!
Голос Славы, обычно такой ровный и контролируемый, звенел сталью и хрустальным бешенством. Он уже не отстранялся. Он стоял, выпрямившись во весь рост, его пальцы сжимались в кулаки, а в глазах бушевала такая холодная, сконцентрированная ярость, что ухмылка на лице Дмитрия наконец дрогнула. Коллеги из соседних кабинетов замерли в дверях, не решаясь вмешаться, но и не в силах оторваться от разворачивающейся сцены.
— «Харасмент», — передразнил Дмитрий, но голос его уже потерял прежнюю уверенность. Он всё ещё не убирал руки, будто проверяя, насколько далеко можно зайти. — Какое харасмент, Станислав? Я просто делаю комплимент коллеге. Разве теперь замужним омегам нельзя делать комплименты?
Именно в этот момент тяжёлые, мерные шаги раздались в конце коридора. Они не были быстрыми. Они были неумолимыми. Как приближение грозы.
Михаил не шёл — он надвигался. Его лицо было абсолютно спокойным, даже отстранённым. Но всё в нём — от сведённых плеч до тяжести каждого шага — источало такую плотную, леденящую угрозу, что воздух в коридоре стал густым и трудным для дыхания. Он не смотрел ни на кого, кроме Дмитрия. И этот взгляд, прямой, безэмоциональный, был страшнее любой брани.
Он подошёл вплотную. Не к Славе. К Дмитрию. И остановился так близко, что тому пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. Михаил был выше, шире, массивнее. Его молчаливое присутствие буквально подавило пространство вокруг.
— Твои руки, — произнёс Михаил. Его голос был тихим, низким, без повышения тона, но каждый слог падал, как увесистый булыжник. — На моём муже. Убери их. Сам. Или я сделаю это за тебя.
В его словах не было угрозы. Была констатация физического закона. Дмитрий, побледнев, инстинктивно отдёрнул ладони, будто обжёгшись. Но его глупое альфиное самолюбие не позволило ему отступить полностью.
— Михаил Александрович, всё не так… просто небольшое недоразумение между коллегами…
— Между коллегами, — медленно, растягивая слова, перебил его Михаил, — не кладут руки ниже поясницы. И не называют это «комплиментом». Это называется «домогательство». И у нас в компании, как я полагаю, есть чёткие правила на этот счёт. — Он сделал крошечный шаг вперёд, и Дмитрий невольно отступил, наткнувшись на стену. — Но прежде чем мы обратимся к кадровикам и корпоративной этике… у нас с тобой есть личный разговор.
Он наклонился ещё ближе, и его следующий шёпот был слышен, наверное, только Дмитрию и Славе, стоявшему рядом, но от него по спине у всех пробежали мурашки:
— Ты прикоснулся к тому, что моё. К тому, что я завоевал, что защитил и на ком поставил свою печать. Ты думаешь, я стал мягче, потому что на мне кольцо? — Михаил едва заметно усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Ошибка. Кольцо — это не клетка. Это предупреждение для таких, как ты. Последнее предупреждение. Ты его проигнорировал.
Он выпрямился, и его голос снова стал громким, ясным, намеренно обращённым ко всем собравшимся.
— Завтра к десяти утра на моём столе будет лежать твоё письменное извинение перед Станиславом. Детальное. С признанием нарушения корпоративной этики. И твоё заявление. О переводе в филиал в Новосибирске. Или об увольнении. Выбирай. Если к десяти ноль-ноль ничего не будет — я передам все свидетельские показания, — его взгляд скользнул по замершим коллегам, — и записи с камер наблюдения в этом коридоре в отдел безопасности и напрямую гендиректору. С рекомендацией об увольнении по статье. За поведение, порочащее репутацию компании.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
— Это не угроза, Дмитрий. Это инструкция к выживанию в этой компании. И, возможно, в этой профессии вообще. Ты понял?
Дмитрий стоял, белый как полотно, его бравада испарилась без следа. Он кивнул, не в силах вымолвить слово.
— Хорошо, — Михаил отступил на шаг, разрывая поле напряжения. Он наконец повернулся к Славе. И его лицо изменилось. Не стало мягким — нет. Но в нём появилось что-то твёрдое, одобряющее, почти гордое. Он протянул руку. Не для рукопожатия. Просто, ладонью вверх. Жест был ясным: «Иди ко мне».
Слава, всё ещё дрожа от адреналина и унижения, сделал шаг и положил свою ладонь в его. Прикосновение было твёрдым, шершавым, бесконечно надёжным. Михаил сжал его пальцы, не сильно, но так, чтобы это почувствовали все.
— А теперь, — сказал Михаил, уже обращаясь ко всем, но не отпуская руку Славы, — рабочее время ещё не закончилось. У всех есть дела поважнее, чем наблюдать за выяснением личных отношений. Разойдитесь.
Его тон не оставлял места для возражений. Коллеги поспешно растворились в дверях своих кабинетов, стараясь не смотреть на побелевшего Дмитрия, который, кажется, только сейчас осознал весь масштаб катастрофы.