Ритуал подчинения

С одним покупателем разобрались, пришла очеред следующего. Недолгий переезд через границу и вот они уже в новом отеле, недалеко от теплого моря.

Новый покупатель, молодой, но опытный омега положил глаз на Михаила. Слава это чувствовал нутром, опасение от другой грациозной особи привлекательной в своей сексуальности, червяк ревности выворачивал его наизнанку, бил по самолюбию.

Вечер в отеле на берегу тёплого моря должен был быть наградой после напряжённых переговоров. Шикарный банкетный зал, приглушённый свет, музыка, изысканная еда. Но для Славы он превратился в кошмар. Его внутренний радар, отточенный за годы выживания наверху, жужжал тревогой, улавливая каждую деталь.

Он был невероятен. Покупатель-омега, представитель крупной фирмы, звали его Лео. Грациозный, как пантера, с умными, оценивающими глазами и лёгкой, уверенной улыбкой. И его внимание было приковано не к Славе, а к Михаилу. Он подходил к нему с вопросами о логистике, смеялся его сдержанным шуткам, касался руки, чтобы подчеркнуть мысль. Каждое прикосновение, каждый взгляд, брошенный Лео в сторону Михаила, отзывались в Славе острой, жгучей болью. Это была не просто ревность. Это было ощущение, что у него на глазах крадут что-то жизненно важное, воздух, свет, смысл. Его собственный омежий инстинкт шипел и бился в клетке, выворачивая душу наизнанку.

Он был так поглощён этим внутренним ураганом, что почти не заметил, как к нему подошёл партнёр Лео — крупный, самоуверенный альфа. Тот говорил что-то о выгодных условиях, но его пальцы, влажные от конденсата на бокале, скользнули по открытой шее Славы, прямо над тем местом, где в интимные вечера Михаил оставлял свои метки — не зубами, а властными поцелуями.

Прикосновение было подобно удару тока. Горячему, оскорбительному, чужому. Слава отпрянул так резко, что чуть не опрокинул стоявший рядом столик. Его движение было настолько порывистым, настолько инстинктивным, что несколько пар глаз тут же устремились на него. Вежливая маска «Станислава» разбилась вдребезги. На его лице читалось чистое, животное отвращение.

— Извините, — бросил он, голос его звучал хрипло и отрезающе. Он даже не взглянул на ошарашенного альфу. Его взгляд метнулся по залу, отыскивая единственную точку опоры в этом рушащемся мире.

И он нашёл его. Михаил стоял у бара, слушая что-то Лео, но его спина была напряжена, а взгляд, скользнувший в сторону Славы в момент его резкого движения, был острым, как лезвие.

Слава, не думая о последствиях, о мнении коллег, о деловом этикете, почти побежал через зал. Он вплотную прижался к Михаилу сбоку, его пальцы вцепились в рукав его пиджака с такой силой, что костяшки побелели. Он не сказал ни слова. Просто стоял, прижавшись плечом к его могучей руке, дыша прерывисто, его взгляд, полный немой паники и требования, был устремлен на Лео, будто говоря: «Отойди. Он мой».

Лео, уловив момент, лишь приподнял бровь, его улыбка стала чуть более заинтересованной, но не смущённой. Он изящно отхлебнул из бокала.

Михаил же замер. На секунду в его глазах промелькнуло что-то нечитаемое — удивление, оценка, а затем — та самая, знакомая Славе, тёмная волна удовлетворённого обладания. Он не оттолкнул его. Наоборот, его свободная рука опустилась и легла Славе на поясницу, прижимая его ещё ближе. Жест был однозначным, примитивным, как рычание зверя, метящего свою самку.

— Кажется, мой коллега немного устал от перелёта, — произнёс Михаил ровным, но не оставляющим возражений тоном, обращаясь к Лео. Его пальцы слегка сжались на боку Славы. — Мы, пожалуй, удалимся. Обсудим детали завтра, на трезвую голову.

Лео кивнул, его взгляд скользнул с Михаила на прижавшегося к нему Славу и обратно. В его глазах читалось понимание, смешанное с лёгкой, почти насмешливой жалостью.

— Конечно. До завтра, господа. Хорошо отдохнуть.

Михаил развернулся, не отпуская Славу, и повёл его к выходу из зала. Его шаги были твёрдыми, властными. Он не смотрел по сторонам, игнорируя любопытные и осуждающие взгляды. Слава шёл рядом, почти пристроившись, всё ещё дрожа от пережитого, но теперь дрожь эта была другой — от облегчения, от того, что его взяли под защиту, заявили права.

Они молча прошли по коридорам отеля, поднялись на лифте. Только когда дверь их номера (на этот раз это был один общий люкс, «по соображениям безопасности», как аргументировал Михаил) захлопнулась, Слава позволил себе выдохнуть. Он отступил на шаг, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы стыда, злости и немыслимого облегчения.

Михаил снял пиджак, бросил его на кресло. Он подошёл к Славе, взял его за подбородок, грубо заставив поднять голову.

— Что это было? — спросил он тихо. Но в его голосе не было гнева. Было холодное, выжидающее любопытство.

— Он… трогал меня, — выдохнул Слава, голос его срывался. — На шее. Там, где…

Он не договорил. Михаил и так понял. Его глаза сузились, в них вспыхнул тот самый опасный огонь, но на этот раз направленный не на Славу.

— А другой? — продолжал Михаил, его большой палец провёл по той самой, «помеченной» зоне на шее Славы. — Тот, омега? Лео?

— На тебя смотрел, — прошептал Слава, и в его голосе прозвучала вся его боль, вся неуверенность. — Как… как на что-то своё. Я не мог… я не…

Михаил наклонился и прижался губами к тому самому месту на его шее. Твёрдо, властно, снова и снова, как бы заново проставляя свою печать поверх чужого прикосновения.

— Ты испугался? — спросил он, не отрываясь от его кожи.

— Да.

— Ревновал?

— Да! — это вырвалось как крик, полный отчаяния и признания.

Михаил выпрямился. Его лицо было серьёзным.

— Хорошо, — сказал он просто. — Теперь слушай меня. Ты — моя ответственность. Моя собственность. И я никому не позволю покушаться на неё. Ни на тебя, — его взгляд стал пронзительным, — ни через тебя — на меня. Твоя ревность… она мне нравится. Но выставлять её напоказ, терять лицо перед партнёрами — это слабость. И я не потерплю слабости в том, что моё. Понял?

Слава кивнул, с трудом глотая слёзы. Он понял. Это был урок. Жёсткий, но честный. Его чувства были приняты, даже одобрены в своей животной сути. Но форма — та самая, за которую он так цеплялся на работе — должна была оставаться безупречной.

— Сейчас, — Михаил отступил на шаг, его взгляд стал приказами, — разденься. И встань на колени у кровати. Ты будешь ждать, пока я приму душ. А потом мы займёмся твоим… воспитанием. Чтобы в следующий раз, когда на тебя или на меня посмотрят неподобающе, ты не бежал ко мне, как испуганный щенок, а одним взглядом давал понять, кто здесь хозяин положения. И чья ты вещь.

Это было не наказание за слабость. Это было посвящение. Подтверждение статуса через дисциплину. Слава, всё ещё плача, но уже с каким-то странным, твёрдым спокойствием в глубине души, стал выполнять приказы. Он скинул с себя дорогой костюм, встал на колени на мягкий ковёр, сложил руки на бёдрах, опустил голову. Поза была безупречной.

Из ванной доносился звук воды. Он ждал. Ждал, чувствуя, как по его телу разливается не страх, а какое-то новое, сложное чувство. Он был унижен перед чужими. Но здесь, на коленях, в ожидании своего альфы, он чувствовал себя на своём месте. В безопасности. В своей реальности, где правила были жёсткими, но понятными, а право собственности — неоспоримым.

Ревность всё ещё тлела где-то внутри, тёмным, опасным угольком. Но теперь она была не его личным демоном, а частью того, что связывало его с Михаилом. Частью их общей, тёмной территории, куда посторонним вход был воспрещён. И пока он ждал звука шагов из ванной, он уже знал, что любое наказание, любое «воспитание» будет лишь ещё одним способом стереть с себя следы чужих взглядов и прикосновений. И заменить их единственно возможными — его.