Ревность
На объекте было страшно холодно. Они привезли с собой новейшее огнестрельное оружие и смотрели, как им пользуются, сквозь непробиваемое стекло. Покупатель, молодой спортивный альфа, восхищался новым приобретением, много говорил о работе.
После, за обедом, разговоры плавно перетекли в другое русло. Альфа делал завуалированные комплименты, Слава вежливо улыбался. За их беседой наблюдали коллеги альфы и ничего не выражающий Михаил — он обсуждал сроки доставки с деловой хваткой.
— Заграничные омеги прекрасны, — проговорил покупатель на ломаном английском и положил руку на колено Славы. Тот дёрнулся, убирая колено, давая понять холодной отстранённой улыбкой, что стоит вернуться к рабочим вопросам. — И такие недоступные... По поводу десятого пункта в договоре.
Разговор вернулся в прежнее русло, но неприятный осадок остался. Он, чёрт возьми, не для этого летел так далеко, чтобы терпеть приставания, особенно под серьёзным взглядом своего альфы.
Обед продолжался, но для Славы он превратился в пытку. Каждое слово покупателя, его самоуверенный, скользящий взгляд, нарочито-случайные прикосновения к руке, к плечу — всё это падало на кожу мелкими, отвратительными иголками. Он отвечал вежливо, холодно, отточенными деловыми фразами, но внутри всё сжималось в тугой, яростный комок. Особенно — под тяжестью взгляда Михаила, который сидел напротив и обсуждал логистику с невозмутимостью гранита. Тот не проронил ни слова в его защиту, не сделал ни одного предостерегающего жеста. Но Слава чувствовал его внимание. Чувствовал, как оно становится всё плотнее, тяжелее, горячее.
Когда рука покупателя в очередной раз легла ему на предплечье, задерживаясь дольше необходимого, Слава резко, но всё ещё в рамках приличий, отодвинул стул и встал.
— Извините, мне нужно сделать срочный звонок, — сказал он, голос его был ледяным. — Продолжим через пять минут.
Он вышел из зала ресторана в прохладный, пустынный коридор отеля, где проходила деловая встреча. Дышал, пытаясь совладать с приступом тошноты и ярости. Не для этого. Чёрт возьми, совсем не для этого. Он замкнулся в себе, упираясь ладонями в холодную стену, когда услышал шаги.
Он обернулся. Это был не покупатель. Это был Михаил. Он вышел бесшумно и теперь стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Его лицо было всё тем же — спокойным, даже отстранённым. Но в глазах бушевала настоящая буря. Не ревность. Нечто более древнее и опасное. Собственническая ярость.
— Интересный партнёр, — произнёс Михаил ровным тоном. — Очень... рукопожатный.
Слава сглотнул, не в силах вымолвить слово. Его собственная злость столкнулась с этой тихой, леденящей яростью, и он почувствовал себя одновременно защищённым и ещё более уязвимым.
— Вернёмся, — сказал Михаил не вопросом, а приказом. — И закончим это. Быстро и чётко.
Они вернулись за стол. Слава снова надел маску Станислава, но теперь она была из закалённой стали. Покупатель попытался вернуться к флирту, но наткнулся на такую стену холодной, неумолимой деловитости, что вскоре сдался, переключившись на Михаила. А тот, казалось, только этого и ждал. Он начал давить — не грубо, а с убийственной эффективностью. Упирал на сроки, на штрафные санкции, на сложности с лицензиями, намекая, что у его компании есть и другие, более сговорчивые партнёры. Его голос был спокоен, но каждое слово било точно в цель. Покупатель заметно сник, его развязность куда-то испарилась.
Деловую часть завершили быстро и сухо. Подписи, формальные рукопожатия. Рука покупателя, протянутая Славе, повисла в воздухе на секунду дольше, но Слава лишь кивнул, едва коснувшись кончиками пальцев.
Когда они наконец остались одни в лифте, едущем на их этаж, напряжение, копившееся всё это время, вырвалось наружу. Не словами. Слава стоял, прижавшись спиной к стене лифта, и смотрел на отражение Михаила в полированной двери. Тот стоял прямо, не глядя на него, но всё его тело было подобно сжатой пружине.
Двери открылись. Они вышли. Коридор был пуст — только тихое жужжание камеры наблюдения в углу, — но Михаилу было плевать. Он повернулся к Славе, и его рука молниеносно выстрелила вперёд, схватив его за горло. Не чтобы душить. Чтобы зафиксировать. Прижать к стене рядом с лифтом. Его лицо оказалось в сантиметрах.
— Ты, — прошипел он, и его голос наконец потерял всю свою холодную выдержку, в нём зазвучало дикое, первобытное рычание, — позволил ему дотрагиваться до тебя.
Это было несправедливое обвинение. Безумное. Но Слава не стал отрицать. В его глазах вспыхнул ответный огонь.
— А ты смотрел, — выдохнул он. — Просто смотрел.
— Я ждал, — Михаил вдавил его сильнее в стену. — Ждал, чтобы увидеть, как ты справишься. Или не справишься.
— И?
— Ты справился, — признал Михаил, и в его глазах промелькнуло что-то вроде одобрения, тут же поглощённое тьмой. — Но это не отменяет факта. Он положил на тебя руку. И видел тебя. Таким.
Его свободная рука опустилась, расстегнула пряжку на поясе Славы, резко потянула молнию. Это было стремительно, грубо, без намёка на уединение.
— Миша, здесь... — попытался протестовать Слава, но голос его сорвался, когда пальцы Михаила влезли ему в брюки, сжимая его член через тонкую ткань белья.
— Молчи, — приказал Михаил, его дыхание было горячим и прерывистым. Он на секунду замер, прижавшись лбом к его виску, будто собирая себя в кулак. — Ты мой. Моя собственность. Моя ответственность. И никто, слышишь, никто не имеет права смотреть на тебя с таким голодом. И уж тем более — трогать.
Он говорил это в ярости, но в его словах не было той холодной методичности вечернего наказания. Здесь была горячая, слепая, животная ревность, прорывающая все плотины контроля. И это зажигало Славу изнутри сильнее любого удара линейкой.
Михаил вытащил свою руку, схватил Славу за запястье и почти потащил его по коридору к своему номеру. Он едва успел приложить ключ-карту, втолкнул его внутрь и захлопнул дверь.
В номере не было церемоний. Не было приказа раздеться. Михаил сам срывал с него одежду, его движения были резкими, почти яростными. Когда Слава оказался голым, Михаил оттолкнул его на кровать, скинул с себя пиджак, сорвал галстук.
— Перевернись, — выдохнул он, и в его голосе уже не было командных нот, только сдавленная, хриплая страсть. — Я хочу видеть, куда он смотрел.
Слава, дрожа всем телом от возбуждения и этой новой, жгучей динамики, повернулся на живот. Михаил навалился на него сверху, его грудь прижалась к его спине, губы впились в шею, оставляя не поцелуи, а метки. Он вошёл в него сразу, глубоко, без подготовки, и Слава вскрикнул — от боли, от неожиданности, от невероятной, сладкой полноты.
Это был не ритуал. Это было мечение территории. Каждое движение Михаила было направлено на то, чтобы стереть чужие взгляды, чужие прикосновения, заменить их своей, грубой, неоспоримой реальностью. Он держал Славу за бёдра так, что оставались синяки, кусал его плечи, шептал на ухо что-то бессвязное, злое, полное дикого обладания.
Слава отдавался этому потоку полностью. Он не пытался что-то контролировать. Он просто чувствовал. Чувствовал, как его тело становится полем битвы, как боль смешивается с наслаждением, как унижение от дневной сцены растворяется в этом яростном, физическом утверждении: «Ты мой».
Когда Михаил, сдавленно зарычав, кончил в него, его тело обвисло на Славе, тяжёлое, влажное от пота. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша. Потом Михаил медленно высвободился, перевернул Славу на спину и посмотрел на него. Его глаза были темны, полны сложной смеси — остатков ярости, усталости, одержания и чего-то ещё, очень глубокого и уязвимого.
Он не сказал «прости». Не сказал «ты справился». Он просто провёл большим пальцем по его опухшим губам, потом наклонился и поцеловал его. Медленно. Глубоко. Почти нежно. Это был первый поцелуй за весь день, который не был частью наказания или яростного обладания.
— Больше никогда, — прошептал он, отрываясь. — Никто. Понял?
Слава, глядя в его глаза, кивнул. Он понял. Это не был просто приказ. Это была просьба. И обещание.
Михаил откатился на спину, закрыв глаза рукой. Слава придвинулся к нему, прижавшись к его боку, чувствуя бешеный стук его сердца, который постепенно замедлялся.
Рабочий день закончился. Деловой партнёр был усмирён. А границы между хозяином и подчинённым, между наказанием и защитой, между яростью и нежностью — окончательно стёрлись. Остались только они. Двое в чужой стране, в чужой постели, связанные чем-то гораздо более прочным и опасным, чем любой контракт.