Высота
Всё было готово к отлёту, сумка собрана с крайней педантичностью. В самый низ он положил чёрный мягкий мешок с игрушками, наверх — подготовленные офисные костюмы. Они встретились в аэропорту, прошли регистрацию, заняли места рядом в бизнес-классе: омега у окна, альфа рядом, с рукой на его колене. Самолёт взмыл в воздух, первый час прошёл в сдавленном молчании, но Станислав уже не мог ждать. Он поднялся с места, перебрался в проход между креслами, специально опираясь на Михаила, и пошёл в сторону туалета. Каждый шаг напоминал о яйце внутри.
Омега зашёл в небольшую уборную, стянул с себя брюки вместе с намокшим бельём и прислушался. Минут через пять услышал стук — и тут же втянул альфу в узкое пространство, набрасываясь с оголодавшим поцелуем.
Стук в дверь был тихим, но отчётливым. Прежде чем Михаил успел постучать во второй раз, дверь отъехала, и его втянули внутрь узкого, стерильно пахнущего пространства.
Там было тесно, невероятно тесно. Слава, бледный, с горящими глазами, уже скинул пиджак, рубашка была расстёгнута. Его руки вцепились в лацканы Михаила, оттягивая его вглубь, и губы нашли его — не в поцелуе, а в укусе, в яростном, голодном поглощении.
Михаил отшатнулся, упёршись спиной в дверь, которая с шипением заперлась автоматически. Он попытался оттолкнуть его, но Слава был неудержим, как прилив. Его пальцы рвали пряжку на поясе Михаила, тянули молнию.
— Ты совсем… Слава, здесь же… — попытался образумить его Михаил сквозь его же поцелуи, но его собственное тело предательски отвечало на эту атаку. Он чувствовал на своей коже дрожь омеги, его запах, смешанный с ароматом авиационного мыла, слышал его прерывистое, горячее дыхание.
— Не могу больше ждать, — прошептал Слава, отрываясь на секунду, его голос был сорванным, хриплым. Он опустился на колени на крошечном, влажном от конденсата полу, не обращая внимания на неловкость и тесноту. Его руки освободили член Михаила, уже наполовину твёрдый, и он взял его в рот с той же яростной, ненасытной жадностью, что и в его кабинете.
Михаил вскрикнул, запрокинув голову, ударившись затылком о дверь. Весь самолёт, все пассажиры, весь мир за пределами этой хлипкой двери перестали существовать. Было только это: горячий, влажный вакуум рта Славы, его пальцы, впивающиеся в его бёдра, и дикое, неконтролируемое желание, которое он так старательно подавлял все эти дни.
Он смотрел вниз, на его взъерошенные волосы, на напряжённую линию спины, и что-то в нём сломалось окончательно. Его руки опустились, обхватили голову Славы, не направляя, а просто держа, чувствуя каждое движение его челюстей, каждый стон, который вырывался из его горла и отдавался эхом в тесном металлическом ящике.
Слава работал без устали, с той же отчаянной, выверенной эффективностью, но теперь в ней не было дерзкого вызова. Была чистая, животная потребность. Он ел его, как умирающий от голода, торопясь, давясь, но не останавливаясь. Его свободная рука залезла себе в брюки, он начал дрочить себя в такт движениям рта, издавая приглушённые, влажные звуки.
Михаил видел это, и его терпение лопнуло. Он резко потянул Славу за волосы, оторвав его от себя.
— Хватит, — прохрипел он. — Встань. Повернись.
Слава, почти не соображая, повиновался. Он поднялся, повернулся лицом к зеркалу, упираясь ладонями в холодную поверхность раковины. Михаил с силой пригнул его, заставив прогнуться, и резко, без предупреждения, вошёл в него. Слава вскрикнул — громко, болезненно, — но тут же прикусил кулак, чтобы заглушить звук. Его тело было готово, разогрето ношением яйца и собственным возбуждением, но вторжение было грубым, властным, без прелюдий.
В тесноте они не могли двигаться свободно. Каждый толчок Михаила отбрасывал Славу вперёд, он бился грудью и лицом о зеркало, запотевшее от их дыхания. Их отражения расплывались в мутных пятнах. Михаил держал его за бёдра, впиваясь пальцами в кожу, его движения были короткими, резкими, но невероятно глубокими. Он видел в зеркале искажённое гримасой боли и наслаждения лицо Славы, его полуоткрытый рот, из которого срывались беззвучные крики.
— Вот чего ты хотел, да? — рычал Михаил ему в ухо, его голос был хриплым от сдерживаемых стонов. — С самого утра в самолёте. В туалете. Как одержимые…
Он не договорил — осёкся, не в силах подобрать слово, — потому что Слава, вывернув голову, поймал его губы в ещё один поцелуй, мокрый от пота. Это был жест не сопротивления, а слияния. Михаил ответил, вгрызаясь в его губы, и ритм его движений стал ещё более яростным, хаотичным.
Это длилось недолго. Напряжение, копившееся неделями, взрыв страха и риска, теснота, звуки работающих двигателей за тонкой стенкой — всё это слилось в один безумный, сокрушительный вихрь. Михаил кончил первым, сдавленно застонав ему в шею, вжимаясь в него так глубоко, как только мог. А Слава, почувствовав внутри горячие толчки, тут же рухнул вслед за ним, кончая себе в руку и на дверцу шкафчика под раковиной, его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи.
Они стояли так несколько долгих секунд, прижатые друг к другу, тяжело дыша. Потом Михаил медленно, с шипящим звуком, высвободился. Слава сполз по стене на пол, уставясь в одну точку перед собой. Его брюки были спущены до колен, рубашка залита потом. Он был разбит, опустошён до самого дна.
Михаил, опершись о раковину, привёл себя в порядок дрожащими руками. Он посмотрел в зеркало на своё бледное, осунувшееся отражение, потом опустил взгляд на Славу.
— Вставай, — сказал он тихо. Голос его был беззвучным, но в нём не было ни гнева, ни упрёка. Была лишь усталость и какое-то странное опустошение. — Приводи себя в порядок. Быстро.
Слава, не глядя на него, поднялся. Он смыл следы с рук и с дверцы, наскоро поправил одежду, но не мог застегнуть пряжку на дрожащих пальцах. Михаил молча помог ему, его прикосновения были резкими, но не грубыми.
— Иди первым, — приказал Михаил. — Я через пять минут. И, Слава… — омега поднял на альфу взгляд, в котором читался немой протест против этого приказа, — наказание ещё не началось. За твою дерзость. За видео. Иди.
Слава кивнул, не поднимая глаз. Он открыл дверь, огляделся — в коридоре никого не было — и вышел, шатаясь, как пьяный.
Михаил остался один. Он умылся холодной водой, пытаясь смыть с лица следы безумия. В ушах ещё стоял гул двигателей и приглушённые стоны Славы. Он посмотрел на своё отражение. Это было лицо человека, который только что пересёк последнюю границу. Не в спальне, не в кабинете, а здесь, в хрупкой металлической коробке, летящей на высоте десяти километров.
Он вышел из туалета. По пути к своему креслу он видел Славу. Тот сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу иллюминатора, глаза его были закрыты. Он казался хрупким, почти разбитым. Но Михаил знал — это лишь передышка. Омут, в который они прыгнули, был глубже, чем он думал. И обратного пути из него уже не было.
Он занял своё место рядом, положил руку на подлокотник, почти касаясь руки Славы. Тот не отреагировал. Михаил закрыл глаза, пытаясь услышать в гуле самолёта звук собственного сердца, но слышал только эхо их безрассудства. Командировка только началась. А они уже успели взорвать все мыслимые и немыслимые лимиты. Что же будет дальше, когда они окажутся на земле, один на один, вдали от всего? Страх и предвкушение сплелись в тугой, сладкий узел где-то под рёбрами.
До посадки оставалось ещё несколько часов. Несколько часов тишины, нарушаемой лишь шипением вентиляции и звуками шагов стюардессы. И этого тяжёлого, невыносимого знания, что они оба — пленники одного и того же безумия. И сойти с этого самолёта по отдельности у них уже не получится.