Бунт
Слава не сдавался. Он делал вид серьёзного начальства перед всеми, но временами отправлял Михаилу фото. Сначала просто улыбки, потом они становились всё откровеннее. Омега нашёл яйцо на цепочке, то самое, и носил его с собой как доказательство. Продолжал фотографировать себя в компрометирующих позах, щёки пылали от смущения и ожидания. Альфа молчал, его общение было сугубо деловым, но глаза горели искренним интересом.
Слава не выдержал в конце недели. Затолкал в себя яйцо, казавшееся сейчас совсем чужеродным, на обеденном перерыве закрылся у себя в кабинете на ключ, снял брюки вместе с бельём, поставил камеру на таймер и грациозно забрался на свой собственный стол. Расставил ноги пошире и схватился за свой член — элегантно и в то же время дерзко начал дрочить на камеру, закусывая губу, прикрывая глаза. Когда казалось, что вот-вот кончит, перевернулся в локтевую позу. Цепочка от яйца опасно качнулась, из ануса выделилась смазка, он собрал её пальцами и погрузился внутрь себя под глухое «ах». Ноги задрожали, когда он, уперевшись лицом в свой собственный стол, начал стимулировать себя и сзади, и спереди. Последний тихий вздох, который был отчётливо слышен на видео: «Мишааа...».
Он закончил, выключил камеру, убрал за собой, проветрил кабинет и только потом уверенно нажал на кнопку «отправить» и приступил к своим послеобеденным обязанностям. Есть совсем не хотелось.
Видео пришло, когда Михаил как раз проливал кофе на свежий отчёт. Уведомление на телефоне вибрировало коротко, настойчиво. Он взглянул на экран, увидел имя отправителя, и рука его замёрла на полпути к салфетке. В офисе шумели, звонили телефоны, но для Михаила всё это растворилось в гуле собственной крови в ушах.
Он взял телефон, поднялся из-за кресла и медленно, как лунатик, направился в маленькую комнату для совещаний на одного — единственное место с дверью, которое можно было закрыть, не вызывая подозрений. Его лицо было каменной маской. Коллеги, видевшие, как он проходит мимо, лишь подумали, что у «Михаила Александровича» снова аврал.
Дверь захлопнулась. Тишина. Он сел на стул, откинувшись на спинку, и включил видео. На экране загорелся знакомый кабинет. И стол. Его стол.
Дальше сознание Михаила отключилось, уступив место чистому, животному наблюдению. Он видел каждое движение. Каждый вздрагивающий мускул на бледной коже. Грациозную, почти вызовом исполненную позу на столе. Дрожание ног. Пальцы, скользящие по коже, погружающиеся внутрь. Цепочка. Эта проклятая, знакомая цепочка, которая качнулась, когда Слава перевернулся. И этот звук — глухое, сдавленное «ах», от которого у самого Михаила свело живот.
Он смотрел, не дыша. Это был не просто стриптиз. Это был перформанс. Акт абсолютного саморазрушения и самоутверждения одновременно. Слава не просто мастурбировал. Он выставлял себя. Выставлял своё желание, свою уязвимость, свою готовность на всё. И делал это там, где обычно подписывал приказы и раздавал указания. На своей территории. И посвящал это ему.
И этот последний, тихий, почти разбитый вздох, вырвавшийся в микрофон камеры: «Мишааа...».
Это было не имя. Это был выстрел. Прямо в солнечное сплетение. Все его попытки сохранить дистанцию, все эти дни молчания и делового тона рассыпались в прах. Он сидел в душной комнатке, с телефоном в потных ладонях, с членом, болезненно напряжённым в тесных брюках, и понимал, что проиграл. Что любая оборона бессмысленна против такой тотальной, бесстыдной атаки.
Он прокрутил видео ещё раз. Замедлил на моменте, когда цепочка качнулась. Рассмотрел капли смазки на коже. Услышал снова этот стон.
Чёрт. Чёрт возьми.
Его пальцы сами собой набрали сообщение. Стирали. Набирали снова. Ничего путного в голову не шло. Никаких деловых формулировок. Только примитивная, кипящая ярость желания и какая-то дикая, щемящая нежность, которая душила горло.
В итоге он ничего не написал. Вместо этого он вышел из комнаты, прошёл мимо своего кабинета и направился прямиком к кабинету Славы. Его шаги были тяжёлыми, целенаправленными. Лицо не выражало ничего, кроме ледяной сосредоточенности. Коллеги, встретившие его взгляд, поспешно отводили глаза.
Он подошёл к двери. Она была закрыта. Он повернул ручку — заперто. Значит, Слава внутри. После того, что он только что увидел, эта запертая дверь казалась последним, ничтожным барьером.
Михаил постоял секунду, затем достал из кармана связку ключей. У него, как у руководителя смежного отдела, был ключ от всех служебных помещений на этаже. Он никогда не пользовался им для подобного. Никогда.
Он вставил ключ в замочную скважину. Медленно, чтобы не было слышно щелчка. Повернул. Замок сдался беззвучно.
Он вошёл и так же тихо закрыл дверь за собой, повернув ключ изнутри.
Слава сидел за своим столом, уткнувшись в монитор. Он был снова одет, безупречен — только волосы на затылке были чуть взъерошены, а шея под воротником рубашки залита лёгким румянцем. Он успел просмотреть полдюжины писем, прежде чем дверь открылась. Он поднял взгляд, и глаза его расширились на долю секунды, прежде чем в них вспыхнуло знакомое, дерзкое пламя.
— Михаил Александрович, — произнёс он ровным, рабочим тоном. — Какие-то проблемы с отчётами?
Михаил не ответил. Он пересёк комнату за три шага. Его рука опустилась на стол, рядом с клавиатурой, с глухим стуком. Он наклонился, и теперь их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он видел каждую ресницу, каждый след смущения на щеках Славы, каждый блеск в его глазах.
— Где оно? — прошипел Михаил. Его голос был низким, хриплым, абсолютно нерабочим.
Слава не дрогнул. Он лишь медленно, с вызовом, откинулся в своём кресле.
— Что именно?
— Не играй с мной, — рычал Михаил. Его свободная рука опустилась и легла на промежность Славы поверх брюк, сжимая с такой силой, что тот аж подпрыгнул. — Яйцо. Моё. Где оно?
В глазах Славы промелькнуло удовлетворение. Он медленно провёл языком по нижней губе.
— На месте, — прошептал он. — Где и должно быть. Напоминает о тебе. Особенно… когда я двигаюсь.
Михаил закрыл глаза на секунду, пытаясь совладать с волной ярости и желания, которая грозила захлестнуть его с головой. Он снял руку, развернулся и подошёл к двери. Запер её на ключ наглухо, вынув ключ и положив в карман. Потом подошёл к окну, дёрнул штору, погрузив кабинет в полумрак.
— Встань, — приказал он, поворачиваясь. Голос его больше не был шипением. Это был низкий, безошибочный, повелительный тон ночного хозяина. — И подойди сюда.
Слава подчинился. Он встал из-за стола, но не подошёл, а остался стоять на своём месте, сжимая пальцы на краю столешницы.
— Я не просил, — сказал Михаил. Он медленно снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул манжеты. — Я приказал.
Наконец Слава сделал шаг вперёд. И ещё один. Он остановился в двух шагах от него, дыша неровно.
— На колени, — произнёс Михаил.
И Слава опустился. Не на мягкий ковёр в кабинете Михаила, а на холодный линолеум в своём собственном кабинете. Его взгляд был прикован к пряжке на поясе Михаила.
— Руки за спину.
Слава заложил кисти за спину, обнажив грудь и горло. Его поза была идеальной, выученной. Но сейчас в ней не было страха. Было лихорадочное, почти неистовое ожидание.
Михаил подошёл, встал перед ним. Он не прикасался к нему, просто смотрел сверху вниз, изучая. Потом его рука опустилась, большие пальцы потянули воротник рубашки в стороны, обнажая ключицы, шею. Он наклонился и прижал губы к тому месту, где бился пульс. Не целовал. Просто чувствовал. Дышал.
— Ты играешь с огнём, — прошептал он прямо на его кожу. — Здесь. В офисе. После моего запрета.
— Вы… не запрещали видео, — хрипло ответил Слава, и в его голосе прозвучала едва уловимая усмешка.
Удар был резким и точным. Не ладонью, а раскрытой рукой по щеке. Не больно, но оглушительно по своему смыслу. Слава вздрогнул, его голова дёрнулась в сторону, но он тут же вернул её в прежнее положение, глаза горели.
— Не умничай, — холодно сказал Михаил. Его пальцы скользнули по нагретой щеке. — Ты знал, на что идёшь. Хотел реакции? Получил.
Он опустился на корточки перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне. Его руки легли на колени Славы, раздвигая их шире.
— Теперь покажи. Доказательство.
Слава, не опуская взгляда, медленно, с видимым усилием, расслабил внутренние мышцы и вытолкнул яйцо наружу. Тяжёлый, тёмный обсидиан показался, блеснув в полумраке, и повис на цепочке. Звук был тихим, но непристойно громким в этой напряжённой тишине.
Михаил взял яйцо пальцами. Оно было тёплым, влажным от внутреннего тела Славы. Он покачал его на цепочке, заставив того сглотнуть.
— Носишь. Как хорошая, послушная омега. А потом снимаешь такое видео… — он бросил яйцо, и оно упало на пол с глухим стуком. — Это не послушание. Это бунт.
— Это… тоска, — выдохнул Слава, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, голая боль. — Ты молчал. Неделю. Я… не мог больше.
Эта искренность ударила Михаила сильнее любой дерзости. Он замер. И в его взгляде что-то дрогнуло. Маска холодного гнева дала трещину.
— Встань, — сказал он уже другим, более мягким тоном.
Слава поднялся, пошатываясь. Михаил подхватил его за локоть, не давая упасть, и повёл к его же столу. Он усадил его на край, встал между его расставленных ног. Их лица снова оказались рядом.
— Я молчал, потому что боялся, — тихо признался Михаил, его лоб упёрся в лоб Славы. — Боялся, что если сорвусь хоть раз — смету всё к чертям. Здесь. На работе. Но ты… ты уже всё смёл. Оставил только это.
Он поцеловал его. Жёстко, жадно, без нежностей. Это был поцелуй-битва, поцелуй-признание поражения и одержания победы одновременно. Слава ответил с той же яростью, вцепившись ему в волосы, впиваясь в губы, в язык.
Когда они наконец оторвались, оба дышали как после спринта.
— Командировка, — прошептал Михаил, его губы были опухшими, глаза дикими. — Там… там я с тобой разберусь. За всё. За каждое фото. За каждый стон. За это… безумие. Понял?
Слава кивнул, не в силах выговорить слово. Его глаза сияли.
— А сейчас… — Михаил сделал шаг назад, его взгляд стал командным. — Одевайся. Приводи себя в порядок. И вернись к работе. Я ухожу первым. Через пятнадцать минут выходишь ты. И ни слова. Ни взгляда. До самого отъезда.
Он поднял яйцо с пола, протёр его своим же платком и положил на стол перед Славой.
— Моё. Вернёшь мне его, когда будем за границей. Лично.
Не дожидаясь ответа, Михаил повернулся, взял пиджак, подошёл к двери, отпер её и вышел, не оглядываясь.
Слава остался сидеть на краю стола, касаясь пальцами своих опухших губ, глядя на тёмный камень, лежащий перед ним. Тело ныло, щека горела, душа пела дикий, торжествующий гимн.
До отъезда оставались считанные дни. А потом… потом будет «разборка». И он ждал её.