Утро
Утром окрылённый Слава кружил на кухне, его тело отзывалось приятной слабостью после вчерашнего секса, и когда он открыл глаза, то увидел мирно спящего подхрапывающего альфу не смог сдержать восторженный вздох. Утром ощущалось по-другому, ещё лучше, ещё счастливие. Он занялся готовкой надев только рубашку, и не мог остановиться, он даже не заметил как сонный альфа оперевшись на дверной косяк наблюдает за ним с лёгкой улыбкой. А потом прозвучал щелчок, словно кто-то сделал снимок. Слава обернулся смущённый, щеки алели и Михаил сделал ещё одно фото.
— Кажется в моей галерее только ты, — альфа говорил с улыбкой смотря в телефон, — Я всё сохранил.
— Это компромат, — буркнул омега отворачиваясь обратно к плите, оладушки чуть не подогрели.
— Это не компромат, а увлечение. Ты везде такой красивый... особенно без одежды.
Сердце Славы ёкнуло, а щёки запылали так, что можно было яичницу жарить. Он судорожно перевернул оладушек, стараясь казаться сосредоточенным, но краем глаза ловил улыбку Михаила, его расслабленную позу в дверном проеме. Вчерашняя мощь и власть теперь растворились в этой утренней, домашней небрежности. И это было... обжигающе мило.
— Увлечение, — пробормотал Слава, больше самому себе. Он вспомнил те самые фото, которые отправлял когда-то в чат — смутные, постыдные, полные тайны. А теперь Михаил снимал его вот так — в его же рубашке, на его же кухне, с растрепанными волосами и залитым краской лицом. Это было вторжение в личное пространство, но какое-то... одобренное. Желанное. — Это называется сталкинг, Миша.
Михаил усмехнулся, низкий, довольный звук. Он оттолкнулся от косяка и медленно, неспешной походкой медведя, подошёл к плите. Слава почувствовал его тепло за своей спиной, потом — тяжелые руки, обвивающие его талию поверх рубашки. Подбородок уперся в его макушку.
— Стокинг, — поправил он, и его дыхание шевельнуло волосы Славы. — Я запасаюсь. На случай, если ты опять решишь, что я не твой типаж. Буду смотреть на фото и страдать.
Слава фыркнул, но не вырывался. Наоборот, он откинулся назад, прижимаясь спиной к его теплой, голой груди. Запах сна, кожи и чего-то неуловимо своего, альфиного, смешался с ароматом кофе и оладушков. Идеальное утро. Слишком идеальное, чтобы быть правдой.
— И много запасли? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал от этой странной, щемящей нежности.
— Начинаю коллекцию, — Михаил повернул его к себе, аккуратно, чтобы не задеть сковородку. Его большие ладони легли на щёки Славы, заставляя того поднять взгляд. Утренние глаза Михаила были спокойными, глубокими, без тени вчерашней бури или ночной тьмы. В них просто светилось... счастье. Немного растерянное, но настоящее. — С сегодняшнего утра. Самый красивый экспонат.
И он поцеловал его. Легко, почти нежно. Просто прикоснулся губами, как бы ставя печать. Поцелуй на вкус был кофейным и домашним.
Слава ответил, обхватив его за шею, позволив этой простоте и теплу заполнить его до краёв. Потом отстранился, делая вид, что сурово хмурится.
— Оладушки горят, психопат. И я не экспонат.
— Ладно, ладно, — Михаил отпустил его, но улыбка не сошла с его лица. Он взял со стола тарелку и протянул её, как верный оруженосец. — Тогда накорми своего психопата. А то у него от любви и счастья сосёт под ложечкой.
Слава наложил ему целую гору оладушков, полил сгущёнкой, которую Михаил, как выяснилось, обожал. Они сели за стол — не по разным сторонам, как вчера на балу, а рядом, плечом к плечу. Ноги их под столом соприкасались.
Они ели молча, но тишина эта была не напряжённой, а уютной, наполненной случайными взглядами, улыбками, которые сами собой появлялись на губах. Слава украдкой наблюдал, как Михаил с аппетитом уплетает его стряпню, и внутри что-то сладко сжималось.
— На работу сегодня? — осторожно спросил Михаил, отпивая кофе.
Слава вздохнул. Реальность медленно, но верно напоминала о себе.
— Придётся. Там аврал ещё не кончился.
— У меня тоже, — Михаил поморщился. Потом посмотрел на него. — Кабинет рядом. Буду скучать по... экспонату.
В его голосе снова зазвучала та самая, тёплая, чуть хитрая нотка, от которой у Славы по спине побежали мурашки. Не от страха. От предвкушения.
— Можешь заглядывать, — сказал Слава, отводя глаза. — За... пирогом. Если останется.
Михаил рассмеялся — громко, искренне, и этот звук наполнил кухню чем-то таким светлым, чего в этих стенах не было, кажется, никогда.
— Обязательно загляну. За пирогом. И не только.
Он допил кофе, встал и потянулся, обнажая мощный торс. Слава невольно залюбовался. Это было его. Это тёплое, сильное, немного неуклюжее утро было его. И человек, который его создал — тоже.
— Ладно, — Михаил наклонился, чтобы снова поцеловать его, на этот раз в макушку. — Я пойду приведу себя в порядок. А то приду на работу весь в... любви. Непорядок.
Он ушёл в ванную, оставив Славу одного с чувством, что мир перевернулся с ног на голову, но почему-то так стало гораздо удобнее. Он улыбнулся своим тарелкам, потом достал телефон. Всплыло уведомление о новом фото в галерее.
На снимке он стоял у плиты, в мешковатой рубашке, с взъерошенными волосами и глупейшей, счастливой улыбкой, которой сам не видел. А в углу кадра — часть плеча и смутная тень того, кто этот снимок сделал.
Компромат? Нет. Скорее, начало чего-то нового. Совсем без правил, но с оладушками, утренними поцелуями и странным, чудесным чувством, что самое сложное — только начинается. И он, к своему удивлению, ждал этого с нетерпением.