Лицо
Бал-маскарад, устроенный компанией в шикарном отеле, был для Славы пыткой. Блеск, смех, фальшивая лёгкость — всё это резало по живому. Он стоял у колонны, призрачный в своём строгом, но ничем не примечательном костюме и простой чёрной полумаске, сжимая бокал с тёплым шампанским. Взгляд его скользил по толпе, не видя лиц, лишь мелькающие пятна масок: венецианские, бархатные, пернатые, звериные. Шум голосов сливался в один гулкий поток, в котором он тонул.
И тут он её увидел.
Простая. Чёрная кожа. Та самая — что была в ту ночь, когда альфа впервые попробовал его на вкус. Закрывающая верхнюю половину лица, но оставляющая открытыми подбородок и губы. Те самые губы.
Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Сердце заколотилось с такой силой, что он едва не выронил бокал. Это мог быть просто похожий аксессуар, их тут сотни. Но… осанка. Способ держать себя — небрежно, но с невидимым стержнем внутри. Ширина плеч под тёмным пиджаком. И губы. Чёткий, знакомый до боли контур. Он узнавал их на ощупь, на вкус, в темноте.
Слава, не отдавая себе отчёта, отставил бокал и начал пробиваться сквозь толпу. Его движения были резкими, почти агрессивными. Он не спускал глаз с той маски. Носитель её стоял в стороне, у высокого окна, созерцая ночной город, будто и тут, среди людей, искал уединения.
«Не ищи», — эхом прозвучало в голове. Но теперь он уже нашёл. Или ему показалось.
Он остановился в двух шагах. Человек в чёрной маске медленно повернул голову. В прорезях — тёмные, нечитаемые глаза. Они встретились со взглядом Славы. И в них не было ни удивления, ни испуга. Было… ожидание. Как будто он знал, что это произойдёт.
— Ты, — выдохнул Слава, и это было не обращение, а констатация факта, полная горечи и обвинения.
Человек в маске слегка наклонил голову. Он не сказал ни слова. Но его рука, большая, смутно знакомая по ощущению на коже, поднялась в немом приглашении на танец. Оркестр заиграл что-то медленное, томное.
Слава колебался секунду. Всё внутри рвалось кричать, требовать ответов, схватить его за лацканы и трясти. Но что-то в этой молчаливой уверенности, в этом жесте обезоружило. Он молча положил свою руку на протянутую ладонь.
Их увлёк в вихрь вальса. Альфа (это был он, Слава теперь знал) вёл уверенно, сильно, но без нарочитой грубости. Его рука на спине Славы была твёрдой, но не давящей. Другая — держала его руку. Они кружились, и весь шумный зал, все маски расплывались в цветном мареве. Для Славы существовал только этот островок тишины и напряжения между ними.
— Почему? — прошептал Слава на втором круге, впиваясь взглядом в знакомые губы под маской. — Почему просто… исчезнул?
Альфа не ответил. Он лишь слегка сжал его руку, а потом, выполняя поворот, притянул Славу чуть ближе. На мгновение их тела соприкоснулись по всей длине. И запах… тот самый, сдержанный, доминантный, смешанный теперь с дорогим парфюмом, ударил в нос. Сомнений не оставалось.
— Поговори со мной, чёрт возьми! — голос Славы сорвался, но звук заглушила музыка.
Танец закончился. Альфа не отпустил его руку, а мягко, но неумолимо повёл из основного зала через боковую дверь в полутьму зимнего сада — тихое, почти безлюдное пространство, наполненное запахом влажной земли и экзотических растений. Фонтаны шептали, маскируя их шаги.
Они остановились у высокой финиковой пальмы, в укромном уголке, освещённом лишь синей подсветкой у водоёма. Звуки бала доносились сюда приглушённо, как из другого измерения.
Альфа наконец отпустил его руку. Он повернулся к Славе, его фигура в свете аквариумных огней казалась ещё массивнее, ещё реальнее. Он молчал, просто смотря на него, и Слава чувствовал, как нарастает ярость, смешанная с невыносимой обидой.
— Михаил? — имя сорвалось с губ Славы, прозвучало нелепо и одновременно ужасно правдоподобно. Мягкий, неповоротливый медведь, который ел его пироги и шутил. И тот же человек, который методично бил его стеком в полутьме спальни.
Услышав своё имя, Михаил вздрогнул — едва заметно, но Слава уловил это движение. Короткий, резкий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. А потом он медленно поднял руку к своей маске. Его пальцы нашли застёжку на затылке. Он не снимал её сразу, а смотрел на Славу, будто давая последний шанс отступить, не видеть, не знать.
Но Слава уже не мог отступить. Он стоял, затаив дыхание.
Щелчок. Маска снята.
И он увидел его. Настоящего. Знакомые добрые, а сейчас напряжённые и глубокие глаза Михаила. Его мягкие, но сейчас плотно сжатые губы. То самое лицо коллеги, которое он видел каждый день, но в котором теперь проступали все те черты, что угадывались в альфа-властителе: сила челюсти, властный изгиб бровей, сосредоточенность взгляда, которую раньше Слава принимал за простую рабочую усталость.
Это было самым страшным потрясением. Не чужой, не монстр из ночи. Михаил. Который сидел в соседнем кабинете, с которым он пил кофе, которого считал… почти другом.
— Да, — тихо сказал Михаил. Его голос был тем самым, «альфиным» голосом, но лишённым теперь маскировок, знакомым и чужим одновременно. — Это я.
Слава отшатнулся, будто его ударили. Мир закачался. Все кусочки пазла с грохотом встали на свои места. Мягкость на работе. Неловкая забота. И та же мощь, тот же запах, что сводили его с ума по ночам.
— Почему?! — это был уже не шёпот, а хриплый, сорванный крик, полный боли и непонимания. — Почему ты… зачем всё это? И почему… почему просто ушёл?
Михаил смотрел на него, и в его глазах, таких знакомых, Слава впервые увидел ту же боль, ту же потерянность, что и в себе.
— Потому что это стало… настоящим, — произнёс Михаил с усилием. — Потому что я увидел тебя не только омегой на коленях, а человеком, который готовил мне ужин. И я испугался. Испугался, что запутаюсь. Что это выйдет за рамки… игры. Что я начну хотеть не просто власти, а… — он замолчал, сглотнув. — Я думал, что смогу контролировать. И себя, и тебя. А потом понял, что не могу. Ни себя, когда касался тебя… по-другому. Ни тебя, когда увидел, как ты смотришь на меня после этого. Уйти было трусливо. Да. Но я не знал, как ещё остановить это.
Он говорил, и его «альфийская» непоколебимость таяла, обнажая того самого «медведя» — неуклюжего, сомневающегося, напуганного глубиной того, во что они оба ввязались.
Слава смотрел на него, на это знакомое-незнакомое лицо, и буря внутри него начала менять свой характер. Ярость ещё клокотала, но её разбавляло что-то иное. Не жалость. Не понимание. Что-то большее. Что-то, чему он пока не мог подобрать имя.