Ломка
Слава места себе не находил. Всё, что произошло между ним и альфой за последние недели, казалось сном — лихорадочным, чужим, невозможным. Нежность, которую тот проявил, выбила его из колеи сильнее, чем любая боль. Он хотел сбежать — от своих чувств, от этого подвешенного состояния, от самой мысли, что он, Станислав, успешный руководитель, человек, держащий под контролем военные проекты и судьбы людей, — потерял контроль над собой.
В понедельник он пришёл на работу с тёмными кругами под глазами. Суббота прошла в лихорадочном ожидании, воскресенье — в бесцельном хождении по квартире. Он не готовил. Не убирал. Просто сидел и смотрел в стену, прокручивая в голове каждую из встреч, каждое слово, каждое прикосновение.
— Что с тобой? — Михаил, тот самый альфа-коллега, который уплетал его домашние пироги, аккуратно постучался и зашёл в кабинет. Слава поднял на него ошалелый взгляд.
— Всё... хорошо.
Но было не хорошо. Омегу разрывало изнутри, колбасило, заставляло сходить с ума. Он не мог сосредоточиться ни на одном документе. Цифры плыли, буквы не складывались в слова. Он дважды отвечал невпопад на совещании, и подчинённые переглядывались с недоумением.
А потом, когда до следующей встречи оставалось два дня, пришло сообщение.
Слава застыл, уставившись в экран телефона. Буквы плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Потом сложились. И смысл этот ударил его в солнечное сплетение, выбив весь воздух.
«Наши встречи заканчиваются. Профиль будет удалён. Не ищи.»
Коротко. Сухо. Без «спасибо», без «прощай», без объяснений. Как приговор, вынесенный в окончательной инстанции. Он ткнул пальцем в чат. Ответа не было. Он попробовал отправить сообщение — оно не ушло. Аккаунт собеседника исчез, растворился в цифровом небытии, как будто его и не было.
Тишина в квартире стала вдруг оглушительной. Он слышал, как тикают часы на кухне, как гудит холодильник, как стучит его собственное сердце — гулко, глухо, как молот о крышку гроба.
Не ищи.
Но как не искать, когда всё внутри кричало, рвалось, требовало? Когда последние недели его жизнь вертелась вокруг этих встреч, вокруг этого ожидания, этого странного, извращённого, но такого живого ритуала? Когда он наконец позволил себе почувствовать что-то за пределами подчинения, и это «что-то» оказалось острым, как лезвие, и теперь вонзалось прямо в незащищённую плоть души?
Он метнулся к двери, потом остановился. Искать кого? Человека, чьего лица он никогда не видел? Чьего имени не знал? Чей голос он узнал бы из тысячи, но чей адрес, профессия, жизнь оставались абсолютной тайной? Он был призраком. Тенью, которая приходила по расписанию, ломала его и собирала заново, а теперь просто... испарилась.
Несправедливость жгла изнутри, белая и ярая. Это было хуже, чем любое наказание, любая боль, которую тот причинял ему физически. То было по правилам. Жестоким, но их правилам. А это... это было нарушением всех договорённостей, всех негласных клятв. Его выбросили. Как использованный инструмент. Как пустую бутылку.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. По щекам текли горячие, злые слёзы. Он швырнул телефон в стену, не обращая внимания на треск экрана. Звук был жалким, ничего не решающим.
Он просидел так до утра, в темноте, на том самом полу в гостиной, где когда-то стоял на коленях. Тело, привыкшее к определённому ритму, к субботнему катарсису, болело от отсутствия. Не физически. Глубоко, в костях, в мышцах, которые уже настроились на определённый стресс, на определённое освобождение.
В понедельник на работе он был пустой оболочкой. Михаил снова заглянул в кабинет, принёс кофе, посмотрел на разбитый экран телефона, на мертвенное лицо Славы.
— Слава, ну что с тобой? Прямо как после того раза, когда ты с постели не встал. Даже хуже. — В его глазах читалась искренняя тревога. — Может, к врачу? Или... поговорить с кем?
«Поговорить». О чём? О том, что его бросил таинственный незнакомец, который бил его, унижал, а потом был с ним нежен? Который стал кислородом для его затхлого, ответственного существования и теперь этот кислород отключили?
— Отстань, Миша, — прорычал Слава, и его голос прозвучал так чуждо и грубо, что Михаил отшатнулся. — Всё в порядке. Просто... устал.
Но это была не усталость. Это была ломка. Самая настоящая. Ломка по боли, по контролю, по тому чувству, что ты нужен кому-то для чего-то очень важного, даже если это что-то — быть чьим-то громоотводом или живой игрушкой.
Он пытался вернуться к старой жизни. К работе, к обязанностям. Но всё казалось плоским, безвкусным, лишённым смысла. Ответственность, которая раньше давила, теперь просто висела на нём тленным грузом. Она не вызывала ни страха, ни азарта. Просто была.
По ночам он ворочался, и ему снились сны. То губы, которые он видел лишь раз. То руки на его горле — то грубые, то почти ласковые. То звук ударов, смешанный с тихим, смущённым голосом: «И я могу быть другим».
Он злился. Бешено, иррационально. Злился на альфу за его трусость, за то, что тот испугался той самой нежности, которую сам же и проявил. Злился на себя — за свою слабость, за то, что позволил этому зайти так далеко, за то, что теперь не может вырвать эту занозу из сердца.
Прошла неделя. Две.
Он больше не готовил. Не ждал. Профиль на том сайте он удалил сам, с яростью нажимая кнопки. Это место теперь вызывало у него тошноту.
А потом наступил корпоративный вечер — ежегодное мероприятие, которое он как руководитель не мог пропустить. Тема в этом году была нелепой, почти издевательской: маскарад. Весь высший состав компании должен был явиться в масках — традиция, пришедшая от европейских партнёров.
Слава стоял в углу зала с бокалом шампанского, которое не пил, чувствуя себя тенью среди веселящихся людей. Маска на его лице была простой, серебристой — он взял первую попавшуюся, не заботясь о впечатлении. Вокруг мелькали пёстрые костюмы, перья, золото, кожа. Кто-то смеялся, кто-то танцевал. Он не замечал никого.
А потом он увидел её.
Тёмная, почти чёрная, непроницаемая маска, скрывающая лицо полностью — даже губы. Она двигалась в толпе на ком-то высоком, мощном, и сердце Славы остановилось, пропустило удар и понеслось вскачь. Та самая. Он узнал бы её из тысячи.