Между нами ничего

Если бы кто-нибудь несколько лет назад сказал мне, что однажды я буду радоваться обычному учебному дню, словно долгожданному празднику, я бы только рассмеялась. Большинство студентов мечтают лишний раз не идти на пары, придумывают причины, чтобы остаться дома, и считают свободный день настоящим подарком судьбы. У меня всё было наоборот.

Дом никогда не был для меня местом, где можно было почувствовать себя свободной.

Мой отец был человеком обеспеченным, влиятельным и невероятно требовательным. Он привык держать под контролем всё, что происходило вокруг него, и я, к сожалению, не стала исключением. Любая мелочь могла обернуться наказанием. Стоило задержаться после занятий на десять минут дольше обычного, засидеться в кафе с подругой или забыть предупредить о своих планах, как двери моего собственного дома превращались в стены самой настоящей клетки.

Разумеется, отец не считал это наказанием. Он называл это заботой.

Поэтому большую часть времени я училась почти заочно. Благодаря его связям и договорённостям в университете моё отсутствие редко становилось проблемой для преподавателей. Мне отправляли задания, я выполняла работы дома, сдавала их в срок и формально оставалась такой же студенткой, как и все остальные.

Только вот студенткой я себя почти не чувствовала.

Именно поэтому каждый день, проведённый в университете, был для меня чем-то особенным. Мне нравились шумные коридоры, вечные очереди у автоматов с кофе, разговоры между парами и даже бесконечные конспекты. Всё это напоминало о том, что где-то за пределами родительского контроля существует обычная жизнь, которой живут мои ровесники.

Друзей у меня было немного. Если быть совсем честной, то всего один человек.

Ира.

Мы познакомились ещё на первом курсе и каким-то удивительным образом сумели сохранить дружбу, несмотря на то, что виделись реже, чем хотелось бы. Она никогда не обижалась на мои постоянные исчезновения и не задавала лишних вопросов, когда я снова пропадала на несколько недель. Наверное, именно за это я её и ценила.

В тот день мне особенно повезло. Отец пребывал в хорошем настроении и позволил поехать на занятия без лишних скандалов и нравоучений. Поэтому сейчас я сидела в аудитории на последней паре и впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой.

За высокими окнами медленно сгущались сумерки. Солнечный свет уже давно потерял свою яркость и теперь мягко ложился на старые деревянные парты, окрашивая аудиторию в тёплые золотистые оттенки. Воздух был наполнен тихим шелестом страниц, приглушёнными разговорами и голосом преподавателя, который настолько увлечённо рассказывал новую тему, что даже самые ленивые студенты время от времени поднимали головы от телефонов.

Вопреки ожиданиям, пара оказалась действительно интересной.

Настолько интересной, что я почти не следила за временем. Лишь иногда машинально переводила взгляд на часы, удивляясь тому, как медленно движутся стрелки.

Когда до конца занятия оставалось несколько минут, я позволила себе оглядеться по сторонам.

Мой взгляд невольно остановился на одном из последних рядов.

Там сидел Гриша.

Точнее, расположился с таким видом, будто находился не в университете, а где-нибудь у себя дома. Его присутствие в аудитории до сих пор казалось чем-то неожиданным, потому что появлялся он здесь крайне редко. Иногда проходили недели, прежде чем кто-нибудь замечал его снова.

Впрочем, удивляться этому давно перестали.

Мать Гриши была директором университета, и этот факт знал каждый студент. Многие считали, что именно благодаря её положению ему позволено появляться на занятиях тогда, когда ему удобно. Однако назвать его бездельником было бы несправедливо.

Когда он всё-таки приходил на пары, становилось очевидно, что материал он знает. Возможно, не идеально, но достаточно хорошо, чтобы спокойно отвечать на вопросы преподавателей и получать вполне достойные оценки.

Мне всегда казалось, что филологический факультет был не совсем его выбором. Было в нём что-то такое, что совершенно не сочеталось с бесконечным анализом произведений, литературоведением и тоннами конспектов. Но это были лишь мои догадки. Мы никогда не общались настолько близко, чтобы обсуждать подобные вещи.

Наконец прозвенел звонок.

По аудитории сразу прокатилась волна оживления. Студенты начали собирать вещи, громче разговаривать и торопиться к выходу, словно несколько секунд могли решить их судьбу.

Я тоже закрыла тетрадь и убрала её в сумку.

К сожалению, спокойное окончание дня длилось недолго.

— Ну надо же, какая неожиданность, — раздался знакомый голос совсем рядом. — Ты всё ещё учишься вместе с нами?

Я даже не обернулась.

Кристина снова была в своём репертуаре.

Каждый раз, когда ей становилось скучно, она находила себе новую цель для насмешек. Сегодня этой целью снова оказалась я.

Если честно, я давно перестала воспринимать её всерьёз.

Кристина была из тех людей, которые искренне считают себя главными героями собственной истории. Ей постоянно требовалось внимание окружающих, восхищённые взгляды и подтверждение того, что она лучше остальных.

Особенно когда рядом находился Гриша.

Сложно было не заметить, как она старалась привлечь его внимание буквально при каждой возможности. Она смеялась громче всех над его шутками, садилась поблизости на парах и смотрела на него так, словно однажды он обязательно должен был в неё влюбиться.

Насколько успешными были её попытки, я не знала.

Хотя некоторые вещи бросались в глаза даже самым невнимательным наблюдателям.

Поэтому особых иллюзий на этот счёт я не питала.

— Ты чего молчишь? — не унималась Кристина.

Я лишь закатила глаза и закинула сумку на плечо.

Вступать в бессмысленные перепалки не хотелось совершенно.

Я уже собиралась выйти из аудитории, мечтая поскорее добраться домой, как неожиданно раздался голос старосты:

— Подождите минуту, пожалуйста.

Несколько человек одновременно недовольно вздохнули.

Староста открыла журнал и пробежалась взглядом по списку.

— Сегодня нужно остаться на дежурство и привести кабинет в порядок после занятий.

По аудитории прокатился новый поток недовольства.

Я мысленно поблагодарила судьбу за то, что обычно подобные обязанности доставались не мне.

Ровно до следующей секунды.

— Сегодня дежурят... — она на секунду замолчала, сверяясь со списком. — Ты и Гриша.

На мгновение мне показалось, что я ослышалась.

Медленно повернув голову, я посмотрела в сторону последних парт.

Гриша поднял взгляд от телефона почти одновременно со мной. Судя по выражению его лица, эта новость удивила его не меньше.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через полупустую аудиторию, пока остальные студенты поспешно покидали кабинет.

И почему-то именно в этот момент у меня появилось странное чувство, будто сегодняшний день ещё не закончился.

На самом деле всё только начиналось.

Новость о дежурстве совершенно меня не обрадовала.

Если быть честной, в тот момент мне хотелось только одного — как можно быстрее оказаться дома. Я и без того провела в университете гораздо больше времени, чем обычно, а теперь была вынуждена задержаться ещё неизвестно на сколько. При мысли о том, что отец уже наверняка ждёт моего возвращения, внутри неприятно сжалось.

Конечно, я могла бы отказаться.

Наверное.

Придумать какое-нибудь оправдание, сослаться на срочные дела или плохое самочувствие. Вот только объяснять настоящую причину мне совершенно не хотелось. Каждый раз, когда кто-то из одногруппников удивлялся моим постоянным исчезновениям, я чувствовала себя неловко. Мне было стыдно рассказывать, что в двадцать лет я всё ещё живу по правилам строже, чем некоторые школьники. Что любое непослушание может закончиться очередной неделей взаперти. Что обычная прогулка после занятий для меня иногда становится роскошью.

Поэтому я лишь молча кивнула старосте и, подхватив сумку, направилась обратно в аудиторию.

Гришу ждать не стала.

В конце концов, дежурство не подразумевало обязательных разговоров.

Когда я вошла в кабинет, за окнами уже начинало темнеть. Вечерний свет медленно угасал, оставляя аудиторию в мягком полумраке. В здании становилось всё тише. Большинство студентов давно разошлись, и теперь лишь изредка из дальних коридоров доносились чьи-то шаги или приглушённые голоса.

Я поставила сумку возле преподавательского стола и сразу принялась за работу. Первым делом решила полить цветы, которые выглядели так, будто о них вспоминали исключительно во время дежурств.

Торопясь закончить всё как можно быстрее, я сосредоточенно переходила от одного горшка к другому, когда дверь кабинета открылась.

Гриша появился без особой спешки, словно вообще не понимал, зачем его сюда отправили.

Я мельком взглянула на него и тут же отвела взгляд.

Он же, кажется, и вовсе не собирался начинать разговор. Несколько секунд просто стоял у двери, осматривая кабинет так, будто видел его впервые.

Затем сунул руки в карманы и негромко произнёс:

— Чем мне заняться?

Я поставила лейку на подоконник и повернулась к нему.

— Можно доску вытереть.

Он кивнул.

— Ещё?

— Парты проверить. Если где-то мусор остался — убрать.

— Понял.

— И стулья расставить ровно.

— Хорошо.

На этом разговор закончился.

Наверное, со стороны мы выглядели довольно странно. Два человека, которые учатся вместе уже не первый год, остались одни в аудитории и при этом разговаривают так, будто познакомились пять минут назад.

Впрочем, примерно так всё и было.

Мы знали друг друга ровно настолько, насколько могут знать друг друга одногруппники, которые почти не пересекаются.

Я продолжила заниматься цветами, а Гриша принялся за доску.

В аудитории снова воцарилась тишина.

Не напряжённая и не неловкая.

Просто обычная тишина двух людей, которым нечего друг другу сказать.

Минут через десять большая часть работы была закончена. Я собирала со столов забытые листки бумаги, когда вдруг услышала его голос.

— Слушай.

Я подняла голову.

Гриша стоял возле окна и смотрел на меня с каким-то задумчивым выражением лица.

— Можно вопрос?

— Можно.

Он немного помедлил.

— Почему тебя так часто нет в университете?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что я на секунду замерла.

Обычно людям было всё равно.

Они либо не замечали моего отсутствия, либо быстро находили собственные объяснения.

Поэтому сейчас я даже не сразу поняла, что отвечать.

— Так получается, — коротко сказала я, продолжая собирать бумаги.

— Так получается?

— Угу.

Кажется, такой ответ его не устроил.

— Ты почти не появляешься.

— Бывает.

— И всё?

— И всё.

Несколько секунд он молчал.

Я прекрасно понимала, как это выглядит со стороны. Наверняка ему казалось, что я грублю или намеренно обрываю разговор. Но на самом деле мне просто не хотелось объяснять. Не хотелось рассказывать человеку, с которым я никогда толком не общалась, подробности своей жизни.

Особенно такие.

— Ясно, — наконец произнёс он.

В его голосе не было обиды или раздражения.

Скорее любопытство, которое так и осталось неудовлетворённым.

Я почувствовала лёгкий укол совести.

Наверное, он всего лишь пытался поддержать разговор.

Но рассказывать правду я всё равно не собиралась.

Поэтому снова опустила взгляд на бумаги и сделала вид, что полностью занята работой.

Только вот почему-то мне казалось, что на этом его интерес ко мне не закончился.

Работа постепенно продолжалась, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что даже такая простая уборка в почти пустом кабинете может тянуться удивительно долго, если делать её в одиночку и молча.

Я как раз поставила стул на стул — конструкция получилась не самая надёжная, но вполне достаточная, чтобы дотянуться до верхних полок, — и уже собиралась аккуратно забраться наверх, когда услышала за спиной движение.

Гриша оказался рядом почти сразу, слишком быстро для человека, который ещё секунду назад спокойно вытирал доску. Его взгляд скользнул по моей «конструкции», затем по мне, и в нём мелькнуло что-то, очень похожее на тихое сомнение в моих жизненных решениях.

— Ты серьёзно? — произнёс он без особых эмоций, но с таким тоном, будто уже заранее представлял, чем всё это может закончиться.

Я на секунду замерла, не оборачиваясь.

— Мне нужно просто протереть пыль, — ответила я спокойно, хотя внутри уже начинало нарастать раздражение от того, что меня снова как будто оценивают.

Он не стал спорить, не стал убеждать или читать лекции, как это обычно делают люди в подобных ситуациях. Вместо этого он просто подошёл ближе и, не говоря лишних слов, протянул мне руку.

— Давай я.

Я хотела отказаться.

Это было привычное желание — справляться самой, не просить помощи, не задерживать никого лишними просьбами. Но в его движении не было ни давления, ни попытки взять контроль, только спокойная уверенность человека, который просто не хочет, чтобы кто-то упал с двух шатких стульев.

В итоге я всё-таки вложила свою ладонь в его.

Его пальцы оказались тёплыми и крепкими, а сам он встал чуть ближе, придерживая одновременно и меня, и стулья, чтобы вся эта конструкция хотя бы не развалилась в процессе.

— Осторожно, — коротко сказал он, когда я начала подниматься.

И в этот момент тишина в кабинете стала совсем другой — не пустой, как раньше, а почему-то более плотной, почти осязаемой.

Я протёрла первую полку, затем вторую, стараясь сосредоточиться только на работе и не думать о том, что его рука всё ещё рядом, удерживает равновесие, будто это самое естественное положение вещей.

Гриша молчал недолго.

— Ты всегда так мало говоришь? — спросил он неожиданно, нарушая тишину.

Я чуть не сбилась, но быстро вернула себе ровный тон.

— Не всегда.

— Но чаще всего?

Я не ответила сразу.

Сначала хотела отмахнуться, как делала раньше. Сказать что-нибудь короткое, закрытое, привычное. Но в этот раз почему-то не получилось. Возможно, потому что он не смеялся, не давил, не пытался вывести на эмоции. Просто спрашивал.

И от этого становилось даже сложнее.

— Просто... так проще, — наконец произнесла я тише, чем планировала.

Он ничего не ответил, и это странным образом не показалось мне неловким. Наоборот, в этой паузе было что-то такое, что позволило мне выдохнуть чуть свободнее.

Я продолжила рассказывать — сначала осторожно, обрывками, не углубляясь слишком сильно, будто проверяя, насколько безопасно вообще открывать рот. О том, что часто пропускаю учёбу, о странных правилах дома, о том, что у меня почти нет времени на обычную жизнь, и что даже редкие выходы сюда, в университет, иногда ощущаются как маленькое бегство.

Я не называла всё прямо.

Не говорила лишнего.

Но и сказанного, кажется, было достаточно.

Гриша не перебивал.

И это было страннее всего.

Он слушал так, будто это действительно имеет значение, а не просто случайный разговор между одногруппниками, которые завтра снова сделают вид, что почти не знакомы.

Когда я закончила, в кабинете снова повисла тишина, но теперь она ощущалась иначе — менее пустой.

Я как раз потянулась к последней верхней полке, стараясь дотянуться чуть дальше, чем следовало бы, когда почувствовала, как нога на стуле предательски соскальзывает.

Всё произошло слишком быстро, чтобы успеть испугаться.

Только короткое ощущение потери опоры — и резкий, почти мгновенный рывок вниз.

Но падения не было.

Сильные руки успели перехватить меня в последний момент, прижав ближе и удержав так уверенно, что я на секунду даже не поняла, где нахожусь и что вообще произошло.

Гриша.

Я застыла, чувствуя, как сердце ударяется где-то слишком высоко, почти в горле.

Слишком близко.

Слишком неожиданно.

И до невозможности стыдно.

Я даже не сразу нашла в себе силы посмотреть на него, потому что в этот момент мне казалось, что всё, что только могло пойти неловко, уже пошло именно так.

— Я... — начала я, но голос предательски дрогнул.

И впервые за весь этот день мне действительно захотелось, чтобы дежурство закончилось прямо сейчас.

Я отошла от него почти сразу, как только почувствовала под ногами устойчивую поверхность, словно сама ситуация обжигала меня изнутри и требовала немедленного разрыва дистанции. Сердце всё ещё билось слишком быстро, отдаваясь где-то в висках, и я на секунду даже не решалась поднять взгляд.

— Спасибо, — произнесла я тише, чем обычно, стараясь вернуть голосу привычную ровность.

Он ничего не ответил сразу, и это молчание только усилило ощущение неловкости, будто всё произошедшее повисло между нами отдельным, невидимым слоем воздуха.

Я быстро вернулась к оставшейся работе, почти механически, довела всё до конца, собрала оставшиеся листы бумаги, поправила стулья и ещё раз оглядела кабинет, лишь бы убедиться, что формально мы закончили дежурство. Движения получались резкими, торопливыми, как будто чем быстрее я всё завершу, тем меньше шансов у этого вечера задержаться в моей памяти.

Собрав вещи, я почти не задержалась.

Не потому что не хотелось остаться.

А потому что оставаться было нельзя.

Со стороны это, наверное, выглядело странно — будто я просто сбегаю, не объясняя причин, не оборачиваясь, не прощаясь. Возможно, так оно и выглядело. Но объяснять что-либо я не могла. Слишком многое в моей жизни держалось на тонкой, почти хрупкой дисциплине, где любое отклонение от правил могло обернуться последствиями, которые я слишком хорошо знала.

Поэтому я просто вышла из кабинета, не дождавшись его реакции, и почти сразу ускорила шаг.

Наверное, Гриша остался там в недоумении. А может быть, ему и вовсе было всё равно — в конце концов, мы никогда не были друг для друга чем-то значимым, просто одногруппники, случайно оказавшиеся в одном пространстве. У него была своя жизнь, свои люди, свои компании, в которых он выглядел гораздо естественнее, чем среди университетских парт и скучных пар.

И, конечно, Кристина.

Я не могла не вспомнить её даже сейчас. Слишком яркая, слишком громкая, слишком уверенная в себе. Та, которая всегда умела быть в центре внимания и, казалось, легко добивалась того, чего хотела. Я не считала себя хуже неё, нет — скорее просто другой. Более закрытой, более осторожной, той, которая не привыкла раскрываться перед людьми, потому что слишком часто училась держать дистанцию.

На улице уже было темно, когда я выбежала из здания университета, торопливо спускаясь по ступеням. Воздух показался неожиданно холодным после тёплого помещения, и я на секунду остановилась, оглядываясь по сторонам.

Машина уже ждала.

Водитель, как и всегда, стоял рядом, опираясь на капот, и, увидев меня, молча открыл дверь. Он ничего не спрашивал — давно привык к тому, что мои появления и исчезновения редко поддаются объяснению.

Я села внутрь, чувствуя, как напряжение постепенно сменяется усталостью, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Город за окном медленно плыл мимо огней и тёмных силуэтов зданий, а в голове, несмотря на усталость, всё ещё странным образом задерживался один момент — слишком крепкие руки, удержавшие меня от падения, и взгляд, в котором не было ни насмешки, ни равнодушия.

И впервые за долгое время мысль о том, что завтра я, возможно, снова не появлюсь в университете, уже не казалась такой простой и привычной.

Дом встретил меня привычной тишиной, той особенной, плотной и почти звенящей, которая бывает только в больших, дорогих пространствах, где слишком много комнат и слишком мало живых голосов.

Он был красивым — слишком красивым, чтобы казаться по-настоящему тёплым. Высокие потолки, аккуратная мебель, мягкий свет встроенных ламп, идеально выверенные детали интерьера, в которых не было ни одной случайной вещи. Всё выглядело так, словно этот дом должен был производить впечатление, но не предназначался для того, чтобы в нём просто жили.

И всё же он был моим.

Я сняла обувь в прихожей и на секунду остановилась, не двигаясь дальше, словно пытаясь уловить что-то неуловимое в этой тишине. Иногда мне казалось, что именно в такие моменты особенно остро чувствуется отсутствие мамы, хотя я давно научилась не позволять этим мыслям задерживаться слишком долго.

Слишком опасно.

Слишком больно.

Стоило только немного задержаться на них, и внутри всё начинало рушиться так быстро, будто не оставалось ничего устойчивого.

Поэтому я привычно перевела дыхание и пошла на кухню, заставляя себя думать о более простых вещах — о том, что нужно поесть, что день ещё не закончился, что у меня есть хотя бы несколько часов относительного спокойствия до возвращения отца.

Его дома не было.

Но я всё равно ждала его.

Не потому что хотела этого, а потому что знала — он придёт. И вместе с ним придёт всё то, что всегда следовало за его возвращениями: вопросы, замечания, холодные оценки моих поступков, аккуратно упакованные в форму заботы и воспитания.

Я включила музыку, чтобы хоть немного заполнить пространство кухни, и принялась готовить что-то простое — лёгкий салат, без особых усилий и без желания превращать это в полноценный ужин. Движения были привычными, почти автоматическими: нарезать овощи, перемешать, добавить немного соли, не думая о вкусе, лишь бы занять руки.

Мелодия тихо разливалась по комнате, смешиваясь с шумом воды и звуком ножа о разделочную доску, создавая иллюзию обычного вечера, в котором всё может быть спокойно и предсказуемо.

Но эта иллюзия держалась недолго.

Дверь открылась так тихо, что я сначала даже не сразу это заметила.

А потом музыка оборвалась.

Резко.

Слишком резко, будто кто-то просто выдернул из пространства сам факт моего маленького уюта.

Я обернулась.

Отец стоял в дверном проёме кухни, и в его взгляде уже было всё то, что обычно не требовало слов. Он не повышал голос сразу — он вообще редко это делал. Ему не нужно было кричать, чтобы заполнить собой всё пространство.

— Ты приехала позже, чем должна была, — произнёс он спокойно, почти ровно, и от этого спокойствия становилось только тяжелее.

Я поставила миску на стол, стараясь не выдать ни раздражения, ни усталости.

— Задержались после дежурства, — ответила я коротко.

Он сделал несколько шагов внутрь кухни, и воздух будто стал плотнее.

— Я же просил не нарушать договорённости, — продолжил он тем же ровным, почти безэмоциональным тоном, в котором, однако, слышалось больше давления, чем в любом крике. — Ты понимаешь, что я не могу каждый раз объяснять твоё отсутствие людям, с которыми у меня есть определённые отношения?

Я кивнула, хотя внутри всё уже привычно сжалось.

Я давно должна была привыкнуть к этому ощущению — к этому тихому, но постоянному напряжению, которое появлялось каждый раз, когда он начинал говорить таким голосом. Но привычка почему-то никогда не становилась защитой.

Он подошёл ближе и выключил музыку, не спрашивая.

И вместе с этим жестом кухня окончательно потеряла свою иллюзию уюта.

Тишина снова вернулась — тяжёлая, давящая, слишком настоящая.

Я опустила взгляд на салат, будто он мог дать мне хоть какую-то опору.

Отец продолжал говорить — спокойно, размеренно, с тем самым оттенком разочарования, который всегда звучал громче любых упрёков. Он говорил о дисциплине, о будущем, о том, что я должна понимать ответственность, и каждое его слово ложилось на меня ровно, аккуратно, как холодные камни, из которых невозможно быстро выбраться.

Я слушала.

Как всегда.

И как всегда, не отвечала так, как хотелось бы.

Потому что любые мои слова в такие моменты звучали бы только хуже.

И всё же где-то внутри, очень глубоко, снова поднималась знакомая мысль — почти болезненная, упрямая, от которой я никогда не могла полностью избавиться.

Если бы мама была здесь...

Возможно, всё было бы иначе.

И от этой мысли становилось одновременно легче и невыносимее.

Его слова ещё какое-то время звучали у меня в голове даже после того, как он закончил говорить.

Иногда мне казалось, что нотации отца не прекращаются в момент, когда он выходит из комнаты или замолкает. Они просто остаются внутри — как фон, как тяжёлый осадок, который постепенно оседает где-то под рёбрами и не даёт дышать до конца.

В тот вечер было особенно трудно это выносить.

Не потому что он говорил что-то новое — наоборот, всё было привычным, повторяющимся, отточенным годами. Просто почему-то именно сегодня каждое слово ощущалось острее, будто у меня не было привычной защиты, к которой я давно научилась прибегать.

Я выдержала до конца.

Молча, как всегда.

Не споря, не объясняя, не пытаясь что-то доказать — потому что все эти попытки давно казались бессмысленными. В какой-то момент я просто научилась пережидать такие разговоры, как пережидают дождь, в котором всё равно нельзя промокнуть не до конца.

Когда он наконец ушёл, в доме снова стало тихо.

Но эта тишина уже не приносила облегчения.

Я поднялась в свою комнату, закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе чуть сильнее выдохнуть, будто всё это время задерживала дыхание. Комната была привычной, знакомой до мелочей, но даже она не давала ощущения безопасности, а лишь создавалась иллюзию уединения.

Ладно хотя бы телефон не забрали.

Это, пожалуй, было единственным, что позволяло мне не выпадать полностью из реальности, не исчезать окончательно в этом замкнутом пространстве. Виртуальный мир оставался единственным окном наружу, пусть и хрупким, и поверхностным.

Я легла на кровать, включила телефон и начала бессмысленно листать ленту, не задерживаясь ни на одном посте дольше нескольких секунд. Картинки, чужие жизни, случайные видео — всё это проходило мимо сознания, не оставляя следа.

Но мысли всё равно возвращались.

Сначала к отцу.

Потом к дежурству.

Потом — к Грише.

Я даже не сразу поняла, что именно в этом имени вызывает такую странную задержку внимания. Мы ведь действительно почти не общались. Он был просто человеком из университета, одногруппником, который появлялся редко, жил где-то параллельно моей собственной жизни, не пересекаясь с ней по-настоящему.

И всё же сегодня он вдруг стал... заметным.

Не как кто-то важный.

Скорее как случайный элемент, который неожиданно оказался ближе, чем должен был.

Я нахмурилась, отводя взгляд от экрана, будто могла таким образом избавиться от этих мыслей.

Это не было интересом.

Наверное.

Просто у меня никогда не было подобного опыта. Я почти не разговаривала с людьми, не сближалась, не позволяла себе вникать в чью-то жизнь, и любое малейшее отклонение от этой привычной дистанции ощущалось слишком остро, слишком непривычно.

Я снова разблокировала телефон, не особо понимая, что ищу.

Лента продолжала мелькать перед глазами, пока среди привычных постов не появилось фото.

Гриша.

Я остановилась буквально на секунду дольше, чем следовало бы.

Пальцы сами потянулись к профилю.

И прежде чем я успела подумать, прежде чем успела вообще осознать, что делаю, экран обновился.

Лайк.

Сердце неприятно дёрнулось, будто я совершила что-то гораздо более значительное, чем просто случайное касание.

Я резко отняла руку от телефона, словно он мог обжечь.

Несколько секунд я просто смотрела в экран, не двигаясь, пытаясь понять, можно ли это как-то отменить или сделать вид, что ничего не произошло.

Но уведомление уже существовало.

И вместе с ним — странное, почти нелепое чувство, которое я не могла назвать никак, кроме как растерянностью.

Я медленно опустила телефон на кровать и закрыла лицо ладонями.

И почему-то именно в этот момент мысль о Грише стала чуть более навязчивой, чем мне хотелось бы это признавать.