Этот неправильный мир

В тесной камере полицейского участка темно, холодно и пахнет мочой. Жёсткие скамейки, жутко неудобные, скрипят от каждого шороха, и Майк с Чарли боятся, что те просто сломаются от их веса. Находиться здесь жутко и неуютно. Ну а что они хотели? Они тут не на курорте. Сами виноваты: допрыгались, доигрались на хрупких нервах шерифа, вот и отбывают своё наказание в обезьяннике, ожидая родителей, которые заберут их домой, но дома их по головке за такую выходку явно не погладят.

— Знаешь, Чарли, — произносит Майк, лёжа на скамейке. Плевать в потолок ему надоело, поэтому пытается разбавить мрачную тишину разговором. — Ты, конечно, та ещё дура, но, чёрт возьми, как же ты была хороша. Ты расквасила морду этого ублюдка в мясо. Уверен, он ещё долго будет ходить со сломанной носярой и гнусавить своим противным голосом.

Чарли на это никак не реагирует. Она смотрит на свои дрожащие ладони, всё ещё запачканные песком, и не верит, что этими руками она отправила тяжеленный камень в полёт прямо в лицо шерифу. В ушах всё ещё стоит противный хруст сломавшегося носа и крики шерифа, который разозлился так, что лицо его покраснело (не только от крови), а из ушей валил пар. Осознание происходящего до сих пор не хочет доходить до Чарли, и ей кажется, что всё это нереально. Что это просто сон, что сейчас она проснётся, а за окном светит солнце и щебечут птицы, мама готовит завтрак, папа собирается на работу, а соседняя комната всё ещё пустует, потому что Сэмми Эмили пропал два года назад и никто искать его не собирается. Никто, кроме Шарлотты Эмили, которая любит своего брата больше всего на свете и ради него готова на всё. Даже сломать нос позволяющего себе слишком много шерифу Харрикейна, в котором пропадают дети, происходят несчастные случаи, а Бог отвернулся от этого маленького городка в штате Юта.

«Такое ощущение, что этот город проклят», — думает Чарли, сжимая руки в кулаки, песок неприятно хрустит под напряжёнными пальцами.

— Я этого не хотела, — наконец произносит Чарли, но не понятно кому: Майку, себе, или этому неправильному миру, в котором происходят все эти ужасные вещи. — Я словно с цепи сорвалась. А ты меня не удержал, хотя обещал!

— То есть это я виноват? — возмущается Майк, принимая сидячее положение — спина от этих скамеек жутко болит. — Я тут нахваливаю тебя вообще-то. Я считаю, что ты всё сделала правильно. Поверь, этот ублюдок заслужил гораздо большее, чем камень в рожу, и ты это знаешь.

Чарли открывает рот, но слов не находится, поэтому закрывает его и отворачивается. Она знает, что шериф действительно это заслужил, но тот факт, что именно она совершила над ним такое правосудие, пугает её не на шутку. Она не жестокая. Она не такая, как Майк.

— Я не такая, как ты, — шепчет Чарли настолько тихо, что Майк едва слышит, что она вообще что-то сказала.

— Что?

— Я не такая, как ты, — ещё тише.

— Что?!

— Я не такая, как ты! — Чарли вскакивает со скамейки, едва её не опрокидывая. Голос девочки содрогается, а в глазах блестят слёзы злости и отчаяния. — Я не жестокая! Да, я импульсивная, но я не такая, как ты! Я не хотела этого, слышишь, не хотела! Ты должен был меня контролировать. Должен был остановить. Именно для этого я тебя и позвала, чтобы ты не дал мне сорваться, потому что Сэмми — моя главная слабость и… — горький всхлип вырывается из горла, прерывая гневную тираду Чарли. Она стыдливо отворачивается, прикрывая рот рукой, пытаясь остановить рвущиеся наружу рыдания. Она хочет сказать что-то ещё, но сил уже нет, а если она попытается произнести хоть один звук — точно сорвётся в истерику.

Пелена слёз перед глазами застывает расплывчатым полотном. Чарли слышит скрип скамейки — Майк встаёт. Слышит шаги — Майк приближается. А затем загребает в мягкие объятия. Проходит мгновение, и Чарли срывается в рыдания, такие, каких не было ни разу за её недолгие двенадцать лет жизни. Она хватается за Майка, как за спасательный круг, утыкается парню в грудь и громко-громко плачет, размазывая слёзы и сопли по серой майке. В голове тут же всплывают и другие беды, произошедшие за последние два года: Кэссиди, Бетти, миссис Афтон, Логан, Элисон, Айзек, Джаред… Каждый из них либо погиб, либо пропал без вести. Рыдая, Чарли думает о том, насколько же этот мир несправедлив. Насколько же он жестокий, насколько неправильный и насколько ужасный. Почему Бог позволяет детям умирать? Почему Бог позволяет ужасным людям творить всё, что вздумается, покушаясь на жизни невинных людей? Почему Бог позволяет происходить несчастным случаям, обрывая жизни людей, не успевшим пожить эту жизнь? Почему Бог позволяет этому миру столько злобы, несчастья и жестокости? Почему Бог позволил десятилетнему Сэмми Эмили пропасть — вероятно, навсегда, — покинув десятилетнюю Шарлотту Эмили, которая любит своего брата больше всего на свете?

Почему?..

— Почему? — тихо всхлипывает Чарли, успокоившаяся ровно настолько, чтобы произносить хоть что-то, похожее на членораздельные слова. — Почему этот мир такой жестокий? Почему этот мир такой неправильный? Почему, Майк?

Майк тяжело вздыхает и кладёт ладонь на голову Чарли. Осторожно проводит по волосам, поглаживая маленькую Шарлотту Эмили, вдоволь настрадавшуюся за последние два года.

— Я не знаю, — честно отвечает Майк. — И не хочу знать.

— Почему?

— Потому что лучше жить в неведении, почему всё это происходит. Меньше знаешь — крепче спишь, как говорится.

Чарли невесело усмехается, громко шмыгая носом, и наконец отстраняется. На груди Майка темнеет пятно из слёз девочки, парень оценивающе его осматривает, оттягивая майку, и громко вздыхает.

— Теперь отмывать от твоих соплей, соплячка.

— Я не соплячка!

— Соплячка. Вон, смотри сколько своих соплей ты мне оставила.

Чарли смеётся, в этот раз искренне. Кажется, Майк немного поднял ей настроение, пусть и чувствует она себя всё ещё плохо. После слёз болит голова, хочется спать, а в высохших глазах словно насыпали песка. Девочка трёт опухшие веки и тут же получает по рукам.

— Не трогай грязными руками. Конъюнктивитом давно не болела?

— Сама решу, — капризно отвечает Чарли, но в душе, где-то глубоко-глубоко, благодарит Майка за такую заботу. Она и вправду забыла о том, что руки у неё не чище, чем в школьном унитазе, и трогать ими глаза явно не лучшая идея.

Майк собирается сказать что-то ещё, как где-то в коридоре раздаются шаги. Уилл и Генри в сопровождении офицера заходят дежурку и подходят к камере.

— На выход, шпана, — грозно произносит полицейский, отворяя дверь решётки. — Дело о вашем вандализме будет передано в суд. Поверьте мне на слово, ваше наказание по мере жестокости будет соизмеримо с нанесённым вами ущербом. Доброго вечера, молодёжь.

В дежурку заглядывает Стэйси. Она оценивающе рассматривает Майка и Чарли и щёлкает жвачкой.

— А я предупреждала, Афтон, — и молча уходит.

Майк на это никак не реагирует.

Подростки испуганно и стыдливо поднимают взгляды на отцов, но в их лицах нет злости. Скорее безэмоциональность и безграничная усталость от этой жизни. Юношам становится стыдно: их отцам и так сейчас тяжело, а теперь и они ещё накинули им уйму проблем, но в эту секунду им сейчас неважно. Важно то, что они наконец поговорили по душам.

***

По дороге к дому Афтонов в машине царит гробовое молчание. Чарли и Майк на заднем сидении не решаются произносить и звука, боясь пробудить в напряжённой атмосфере очередной вулкан. Один уже взорвался, и теперь им придётся отвечать за свои поступки. Чарли и Майку страшно даже представить, какое наказание вынесет им суд. А наказание, как и обещал полицейский, явно будет для них несладким. Пострадавший шериф Бёрк явно сделает всё, чтобы Чарли и Майку до конца своих дней жизнь мёдом не казалась, хотя такое ощущение, что после всего, что происходило в их жизни, так оно уже и есть. На самом деле они никогда не думали о том, будет ли однажды их жизнь такая же, как прежде. Смогут ли они забыть и смириться со всеми несчастьями, что наслала на них судьба-злодейка, и снова быть счастливыми? Сможет ли справедливость восторжествовать и наказать похитителя Сэмми Эмили, так нагло забравшего его из жизни Чарли?

Чарли надеется, что да.

Майк старается об этом не думать, потому что мысли об этом ещё больше загоняют его в апатию, депрессию и самобичевание.

Неловкую тишину, наконец, прерывает Уилл:

— Мы так и будем молчать всю дорогу, или вы, наконец, расскажите, что в итоге произошло?

Чарли и Майк молчат какое-то время и переглядываются, словно надеясь, что другой решится взять слово.

— Ну, а полицейские вам разве не рассказали? — нерешительно интересуется Майк, стараясь увильнуть от ответа.

— Рассказали, — кивает Генри. — Но нам бы хотелось услышать вашу сторону всей истории.

— Мы пришли просто поговорить, — отвечает Чарли, нервно сжимая край кофты в потных ладонях. — Спросить о Сэмми и почему полиция бездействует, а затем… я сорвалась. Я не хотела причинять шерифу Бёрку вред. Я не хотела, чтобы всё так обернулось.

На какое-то время в машине снова воцаряется напряжённое молчание. Из звуков — только шум колёс и ветер, завывающий в приоткрытое окно.

— Знаешь, Чарли, — произносит Уилл, лениво всматриваясь куда-то вперёд, явно не особо следя за дорогой. — В молодости мы с Бёрком тоже не ладили. Его папаня тоже был шерифом, только не Харрикейна, а Сент-Джорджа, в котором мы с твоим отцом учились в колледже. Он и тогда был тем ещё самодовольным засранцем, и, клянусь, не единожды я порывался сделать то же, что сделала ты. Я тобой горжусь, Чарли.

— А давай ты не будешь хвалить мою дочь за рукоприкладство? — раздражённо шипит на него Генри, трёт переносицу и громко, прерывисто вздыхает, стараясь унять напряжение, сковавшее всё его тело. — Ты хороший человек, Шарлотта. Я и не злюсь на тебя. Я просто хочу, чтобы ты понимала, что за каждым твоим действием стоит огромная ответственность.

— Где-то я это уже слышал, — под нос бубнит Майк, вспоминая разговор с отцом, когда тот забирал его после драки с Клэем в школьном коридоре.

— Я уверен, суд вынесет самое строгое наказание, какое только возможно. Вам обоим, — продолжает Генри. — И надеюсь, оно поможет вам осознать, что ваши действия могут привести только к неприятностям. Я знаю, что вы делали это из лучших побуждений, но вам не стоило брать это в свои руки.

— А кто, если не мы? — восклицает Чарли, наклонившись ближе к отцу, ремень безопасности неприятно жмёт ей грудь. — Почему никто не занимается пропажей Сэмми? Два года, папа, два года прошло с его исчезновения, а полиция не продвинулась в этом деле ни на шаг! Шерифу нужно было дать немного мотивации, чтобы он поднял свою ленивую задницу с кресла и принялся хоть что-то делать! И знаешь что? Я не жалею, что сделала это. Мне плевать, какое наказание мне придётся отбатрачить. Если бы я могла вернуться в прошлое и всё изменить, я бы подобрала камень побольше, чтобы на прекрасном бёрковском лике пострадал не только нос.

Чарли тяжело дышит, стараясь восстановить дыхание, а Майк смотрит на неё с таким восхищением, с каким не смотрел больше ни на что и ни на кого в этой жизни. Как же он, чёрт возьми, горд этой соплячкой.

— Чарли… — вздыхает Генри, но слов больше не находится.

К этому моменту они подъезжают к дому Афтонов.

— Иди домой, Майк, — велит Уилл. — Я отвезу Генри и Чарли и вернусь. Поужинай, прими душ и ложись спать. Завтра поговорим.

Майк молча кивает, прощается с Эмили и выходит из машины.

До дома Эмили они доезжают в мрачной тишине. Каждый из них порывается что-то сказать, но за всю дорогу не говорят ни слова. Сказать больше нечего, в этом разговоре все четверо поставили троеточие.

— Я скоро подойду, Чарли, мне нужно поговорить с дядей Уиллом. Наедине, — произносит Генри, когда машина Уилла останавливается у дома Эмили.

Чарли молча кивает, прощается с Уиллом и выходит из машины.

Генри думает о том, что после общения с Майком она стала чем-то на него походить. Не в плохом смысле. Она стала более уверенной, более смелой, более решительной, но все эти качества она направляет явно не туда, куда стоило бы. Идёт ли Чарли общение с Майком на пользу или нет — Генри не хочет даже думать.

— Прости, Уилл, — вздыхая, произносит Генри.

— За что?

— Не знаю. Просто у меня такое чувство, что должен извиниться, а за что — не знаю.

Уилл невесело усмехается и кладёт руку на плечо застывшего Генри, сверлящего взглядом бардачок и делавшего вид, что рассматривание каждой царапины на пластиковой поверхности — занятие очень интересное. Намного интереснее всего того, что произошло за последние несколько часов.

— В этом нет нашей вины, Хен.

— Конечно, — соглашается Генри, медленно кивая. — Это весь этот чёртов мир, который насылает на нас и на наши семьи несчастья, одно за другим. Чем мы заслужили такое, Уилл? Чем?

— Я не знаю, Генри, не знаю…

Они молчат какое-то время. Солнце начинает заходить за горизонт, окрашивая оранжевым заревом, словно какой-то художник мазнул по небу акварелью. Город замолк, словно готовится ко сну, даже ветер стих, а птицы не летают и не щебечут над головой. Ещё немного — и город погрузится в темноту, запоют сверчки, а вскоре — настанет новый день, в котором наверняка в каком-нибудь уголке земного шара произойдёт какое-нибудь очередное несчастье.

— Знаешь, Уилл, — тихо произносит Генри. Уилл видит, как упорно тот смаргивает слёзы. — Иногда я думаю, что мы прокляты.

— Я тоже, Хен, я тоже…

— Сэмми… О, мой бедный Сэмми.

Генри прячет лицо в ладонях и громко всхлипывает. Спина его содрогается в судорожных рыданиях, а слёзы катятся по бледным, впалым щекам. Уилл отстёгивает ремень безопасности и сгребает друга в объятия настолько, насколько позволяют габариты автомобиля.

— За что нам это всё…

— Я не знаю.

— Что мы сделали такого, что Бог так разгневался на нас?

— Я не знаю.

— За что Бог так обращается с нашими детьми?

— Я не знаю.

— Почему это происходит с нами?

— Я не знаю, Хен, не знаю…

Генри тихо плачет ему в грудь какое-то время. В какой-то момент чувствует прикосновение холодных губ на своей макушке, но ничего не говорит. В душе вспыхивают застаревшие чувства, которые Генри старательно запихивает обратно в глубь, куда-то за дверь «ошибки молодости», в которые однажды вошли курение, алкоголь, трава и их с Уиллом старые отношения. Прошло столько лет, но застарелые воспоминания проплывают перед глазами яркими картинками. А вот Сэмми пропал всего два года назад, но Генри уже постепенно забывает его голос, улыбку, цвет глаз…

Наверное, это неправильно.

«Неправильно», — соглашается Генри с собственным голосом разума, однажды вразумившего его, что их отношения с Уиллом — неправильные.

«Не мы неправильные — этот мир неправильный».

— Этот мир неправильный…

— Что?

— Ничего.

Генри, наконец, отстраняется от Уилла и смущённо смотрит на пятно из слёз на фиолетовой рубашке друга, такое же, какое оставила Чарли на груди Майка. Их дети и вправду похожи на них самих.

— Прости, я не должен был поддаваться этой минутной слабости, — смущённо произносит Генри.

— Ничего, Хен, всё в порядке.

— Я, наверное, пойду, — он выходит из машины. — Чарли, наверное, уже заждалась.

— Хорошо. Во всем этим разберёмся позже, когда отдохнём. Доброй ночи, Хен.

— Доброй ночи.

Когда автомобиль Уилла заезжает за угол, натянутая Генри улыбка тут же сползает с бледного лица. Смертельная усталость наваливается на него огромным камнем, больше и тяжелее того камня, которым бросалась Чарли, в сто крат.

«Поверить не могу, что Чарли сделала это», — в мыслях усмехается Генри и двигается в сторону крыльца.

Дома его встречают барахление старого радио и шум воды с кухни, где, вероятно Долорес моет посуду.

— Здравствуй, Долли, — приветствует жену Генри, заходя на кухню. — Чарли у себя?

— Ага, заперлась там, даже не поздоровавшись, — беззлобно отвечает Долорес, выключает воду и вытирает руки полотенцем. — Что-то случилось? Чарли выглядела какой-то поникшей.

— Давай я завтра всё расскажу, это долгая история.

Долорес смотрит на него каким-то оценивающим взглядом, словно пытается узнать, что скрывает от неё муж. Затем всё-таки кивает, выключает радио и удаляется в гостиную, откуда тут же доносится шум телевизора, по которому Долорес, видимо, собирается смотреть новую серию мыльной оперы.

«Никогда не понимал её страсти к этой сопливой мелодраме», — думает Генри, пустым взглядом уперевшись куда-то в дверной проём. Даже голос собственных мыслей кажется до смерти уставшим, в голове пусто, а сил нет даже на самое простое действие, поэтому Генри остаётся посреди кухни, слегка покачиваясь от смертельной усталости.

А затем в голове что-то щёлкает, и Генри тут же вспоминает, что сегодня хотел отдать кое-что Чарли. И сделать это нужно прямо сейчас.

«Пока не стало слишком поздно», — мрачно думает он и быстрым шагом направляется к двери, ведущую в гараж.

Стоя перед дверью в комнату Чарли, Генри чувствует, как сердце стучит с бешеной скоростью, словно он пробежал целый марафон. Холодные, потные пальцы напряжённо сжимают куклу и пластиковый предмет, над которым Генри так старался последние пару месяцев. Это необходимая мера ради безопасности его дочери.

Его единственной дочери.

— Шарлотта, я могу войти? — интересуется Генри, коротко постучав в дверь.

— Ага, — раздаётся изнутри приглушённый голос дочери.

Генри входит в комнату, и первое, что он видит, — Чарли, лежащая на кровати лицом в подушку. Она даже не потрудилась переодеться в домашнее. Весь её вид кричит о том, как ей плохо, как ей паршиво и как ей жутко стыдно за сегодняшний инцидент. Чарли уверена: своим поступком она положила огромную тень на их семью, фамилию и дело жизни её отца. Она уже представляет кричащие заголовки завтрашней газеты: «Дочь владельца печально известной „Семейной закусочной Фредбера” едва не отправила шерифа Харрикейна на тот свет!» Конечно, это всё по-любому будет до смешного утрировано, ведь сломанный нос — это смертельный риск для бедного, хрупкого Тодда Бёрка!

Отвратительно.

— Шарлотта, дорогая, нам нужно поговорить.

— Я не хочу ни о чём говорить, папа. Я устала, — приглушённый голос Чарли едва слышен из-за подушки, в которую ей, судя по всему, хотелось провалиться от стыда.

Генри присаживается на край кровати и осторожно гладит дочь по спине.

— Я не виню тебя, Шарлотта, ты сделала так, как посчитала нужным.

— Я не считала это нужным, — Чарли переворачивается на спину и складывает руки на груди. — Я просто… не знаю. Мои руки действовали сами. Я даже опомниться не успела, как шериф уже стоял и… кровь, боже, было так много крови…

— Не думай об этом, дорогая. Сейчас уже ничего не исправить. Думаю, нам стоит поговорить об этом утром, когда мы все придём в себя. А сейчас я бы хотел тебе кое-что дать и рассказать.

Заинтересованная Чарли принимает сидячее положение настолько резко, что на мгновенье перед глазами пролетают искры. Генри вручает ей зелёный пластиковый браслет и жуткую худую куклу. Тело тонкое, чёрное в белую полоску и с тремя пуговицами на груди. На бледном лице куклы краснеют ярко-красные румяна, улыбка неестественно широкая, а бездонные глаза, казалось, смотрят Чарли прямо в душу. Длинные чёрные пальцы больше похожи на когти дикого зверя, которыми запросто можно было бы и голову кому-нибудь срубить.

— Это Марионетка, — произносит Генри. — Разновидность управляемой театральной куклы, которую кукловод приводит в движение с помощью нитей.

— Я знаю, что такое марионетка, папа.

— Не что, а кто, Шарлотта, — поучительно поправляет её Генри. Он протягивает дочери куклу, и та осторожно берёт её в руки. Мягкая ткань, приятная на ощупь, тихо скрипит под её пальцами, а пластиковые пуговицы и лицо отражают свет настольной лампы. — Я сделал её, потому что она напоминает мне тебя. Ну и… возможно, она станет твоим ангелом-хранителем.

Чарли собирается сказать, что не верит во всю эту церковную чушь про ангелов-хранителей, но решает попридержать язык за зубами. Папа всё-таки человек верующий, и сейчас бы очень не хотелось ссориться на этой почве. Чарли осторожно вертит игрушку в разные стороны, рассматривая каждый миллиметр чёрно-белой куклы. Если честно, думает она, эта кукла жутко стрёмная и совсем не выглядит как что-то, что должно защищать и оберегать от невзгод.

«Если бы у Сэмми была такая кукла, она бы его защитила?» — невольно думает Чарли.

Однажды в начальной школе к ним из другого города приезжали различные аниматоры: фокусники, иллюзионисты и кукловоды. И последние устроили целый спектакль с марионетками. Конечно, Чарли не помнит, о чём был тот спектакль, но отчётливо запомнила куклы и то, как аниматоры ловко и умело дёргали их за ниточки, заставляя куклы оживать и выполнять всё, что они хотят.

И тут она вспоминает события сегодняшнего дня.

Как она позвала с собой Майка не для моральной поддержки, не для дружеской компании, а чтобы использовать его. Использовать в своих целях. Чтобы он контролировал её, остановил, защитил, если надо будет. И он с этой задачей не справился.

«Плохая кукла», — мрачно думает Чарли, но затем смягчается.

Возможно, ей немного стыдно за то, что она считает Майка вещью (своей вещью), особенно после того разговора в полицейском участке. Может быть, однажды, через много лет Чарли сможет простить Майка за всё, что он сделал, но…

…

Нет.

Она не простит. Такое не прощается.

— О чём-то задумалась, Шарлотта? — голос отца вытащил её из мыслительных глубин.

— Нет. Она… красивая. Спасибо.

Губы Генри трогает улыбка, и он облегчённо вздыхает.

— Я боялся, что тебе не понравится. Всё же в детстве ты играла с более приятными на вид, милыми куколками.

— Мне неважно, как она выглядит, мне важно, что ты сделал её для меня. И я очень это ценю.

Генри притягивает дочь к себе и нежно целует в лоб, коля девочку небритой щетиной и вызывая у неё этим лёгкий смешок.

— А это что? — интересуется Чарли, указывая на браслет.

Генри тут же мрачнеет и невольно поджимает губы.

— Это… это для тебя. Тоже. Шарлотта, ты же знаешь, что в городе сейчас неспокойно. Всё-таки Сэмми не единственный, кто пропал. Полгода назад пропали Элисон Уайт и Логан Джефферсон.

— Да, я видела их. Они были… друзьями Кэссиди.

— Этот браслет я сделал на основе принципа активного радиолокатора, — поясняет Генри, — излучающий радиосигнал, который ловит наша ТВ-антенна на крыше дома и передаёт мне на монитор.

— То есть…

— Да, Шарлотта, он отслеживает твоё местоположение, чтобы я всегда знал, где ты находишься, в случае… — следующие слова застревают где-то в горле.

«В случае, если ты тоже пропадёшь».

Чарли медленно кивает и надевает браслет. Металлическая кнопка громко щёлкает, и зелёный браслет, почти светящийся в свете лампы, окольцовывает тонкое запястье. Чарли оценивающе рассматривает аксессуар, вытянув руку вперёд, словно на ней надето дорогое украшение из золота, а не пластиковый браслет со встроенным радиолокатором.

— Мило.

— Я знаю, это не то, что должны носить девочки, но ты должна понимать, что это просто мера безопасности, пока обстановка в городе не успокоится и…

«Пока похитителя не найдут».

— Хорошо, папа, — кивает Чарли, опуская руку. — Я буду его носить. Всегда. Даже дома.

— И запомни, Чарли, ни за что не смей мочить этот браслет, иначе браслет коротнёт.

— Я поняла, папа. Спасибо.

Они обнимаются и сидят так какое-то время. Кажется, словно время вокруг них застыло, а воздух сгущается настолько, что становится трудно дышать.

— Папа.

— Да?

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, дорогая, и я тебя люблю.

Если бы не Чарли, Генри бы точно расплакался.

***

Как и обещали, наказание, вынесенное судом, по всей мере жестокости соразмеримо с тем, что они натворили. Вероятно, даже жёстче, чем есть оно на самом деле, потому что до глубины души возмущённый и оскорблённый шериф Бёрк явно постарался сделать так, чтобы подпортить жизнь подросткам как можно сильнее.

Двенадцатилетней Шарлотте Эмили — инициатором и главным героем всего произошедшего — назначили три месяца строгого домашнего ареста. Расписание: школа — дом. Никаких прогулок после уроков, никаких поездок. Дальше крыльца высовывать свой нос ей не позволено ещё следующие девяносто дней. Также суд обязал ей принудительную работу с психотерапевтом. Доктор Аделаида Левандовски — молодая белокурая женщина с польским акцентом — её новый терапевт, навещающий Чарли два раза в неделю. Работать с ней Чарли не нравится. Нет, миссис Левандовски приятная женщина, милая, добрая и явно профессионал своего дела, но Чарли до глубины души оскорбил вердикт суда, что ей требуется, как говорил Майк, «мозгоправ». Как вскоре выяснилось — именно она занималась с Майком, когда ему это было необходимо, но спустя какое-то время он бросил терапию, обосновав это тем, что «ему стало лучше и он больше не нуждается в копошении у него в голове», но он, вероятно, очень скоро к ней вернётся.

Пятнадцатилетнему Майклу Афтону, пусть и не причинившему вред шерифу и его собственности, но всё-таки являющемуся соучастником произошедшего, впаяли сто восемьдесят часов принудительных общественных работ. На протяжении примерно четырёх месяцев Майку необходимо каждый день, по выходным и в будни после уроков, приходить в полицейский участок и выполнять различную грязную работу: чистка полицейских машин, уборка в участке, покраска стен и скамеек и многое-многое другое. Шериф по-любому найдёт, чем он сможет отыграться на Майкле Афтоне, придумает ему самые унизительные задания, чтобы втоптать его в грязь по самые уши. Нравится ли это Майку? Конечно нет! Считает ли он это наказание справедливым? Тоже нет. Он считает, что вообще не виновен во всём том, что натворила Чарли. Это же не он бросался камнями! Да, может, немного поугрожал и, если быть до конца откровенным, вполне серьёзно, но на сто восемьдесят часов принудиловки там явно не накапало! Майку кажется, что такие цифры суд взял с потолка, но он вполне уверен, что и здесь, как всегда, поколдовала убедительная харизма шерифа Бёрка. Вот как назначать наказание ни в чём не повинным Майклам Афтонам — так мы первые, а как расследовать дело пропавших детей…

Мерзко.

Неправильно.

Отвратительно.

«Отвратительно», — мрачно думает Майк. Эта мысль, одно это слово крутится у него где-то на подкорках сознания все те часы, про он проводит в участке, занимаясь грязной работой, которая быстро стала для него почти рутинной. На это время он старается полностью отключать мозг и не думать ни о чём, но неприятные мысли продолжают лезть в голову.

Конец октября выдаётся слишком тёплым. В школе Майк с Чарли практически не пересекается — та старательно избегает с ним любого контакта. На переменах торчит в самом дальнем углу библиотеки, а после уроков сбегает домой настолько быстро, насколько это вообще возможно. Как бы Майк ни старался её догнать — та ускользает от него с ловкостью чёрной мамбы. Как позже выясняется, общения она избегает не только с Майком: она не контактирует даже со своими друзьями.

«Если у неё вообще есть друзья», — цинично замечает Майк.

У Чарли действительно никогда особо не было друзей. Её друзьями были только Сэмми, Бетти и Кэссиди, но Сэмми пропал, а Бетти и Кэссиди больше нет, поэтому Чарли теперь одна. Майку даже как-то жалко её — у него-то хоть один друг остался.

«Нужно обязательно найти её, догнать и поговорить. Так больше продолжаться не может», — размышляет Майк, оттирая пятна на старой, грязной двери полицейского участка и полируя медные замки.

«Будешь тереть, пока в меди не будет отражаться твоя недовольная физиономия», — приказал ему шериф, сплюнул на асфальт и гордо удалился в участок.

«Козёл».

Гипс и повязки с носа уже сняли, поэтому теперь весь мир лицезреет кривую носяру шерифа Бёрка, которая теперь будет радовать глаза Майку до конца дней этого зазнавшегося урода. А его гнусавый голос «в нос» почти заставляет Майка валяться по полу от смеха. Теперь его крики и приказы с этим почти французским акцентом кажутся не такими внушительными, как раньше, руша последние крупицы его авторитета.

«Так ему и надо», — ухмыляясь, думает Майк, а затем замирает с жёсткой щёткой и банкой вонючей полироли в руках, когда сзади раздаются чьи-то шаги. Майк оборачивается и видит перед собой мальчика лет девяти в синем свитере, слишком большим для него, джинсах и сапогах, хотя период дождей ещё не начался. Мальчик, чересчур высокий для своих лет, таращит свои огромные голубые глаза на Майка, рассматривая его с неподдельным интересом и сжимая в ладони лямку рюкзака.

— Привет, — здоровается мальчик, но ответного приветствия не получает.

— Чего тебе? — грубо интересуется Майк, отворачиваясь и возвращаясь к работе.

— Ты тот самый Майк Афтон? Который разбил машину и нос шерифу?

— Не я, а моя не самая сообразительная подруга, — хмуро поправляет его Майк, удивляясь, как же сильно выкрутили эту историю так, что теперь именно Майка выставляют в не самом хорошем свете. — А я тут как соучастник.

— Понятно. Мне папа рассказывал про тебя, он тоже работает в полиции, он помощник шерифа! Его имя — Роджер Купер! Он стоит на страже порядка и защищает наш город!

— Ага, верится с трудом…

— А меня, кстати, Уолли зовут.

— Поздравляю тебя и твоего папу, Уолли, а теперь иди, давай, куда шёл.

Майк отходит от двери, пропуская мальчика. Уолли хватается за ручку, с трудом открывает тяжеленную дверь и замирает, что-то очень внимательно разглядывая.

— Ого, целых четыре замка! И все огромные, — восхищённо произносит Уолли, разглядывая замки, которые так тщательно полировал Майк. — Папа говорит, что в полиции замки всегда должны быть самыми крепкими и самыми большими, чтобы плохие парни не убежали!

— Ага, очень предусмотрительно.

— У нас дома тоже много замков — целых три! — хвастается Уолли, словно рассказывает не про уровень безопасности их дома, а про крутые подарки, которые подарил ему Санта Клаус на Рождество. — Папа прикрутил их на самый-самый верх! Я едва дотягиваюсь до них, и то приходится вставать на стул.

— И зачем вам столько замков? Твой папаша боится, что ты сбежишь?

— Не я, а Харви, — Уолли качает головой, и его лицо становится не по-детски серьёзным и даже каким-то печальным. — Это мой младший брат, ему пять лет и… ночью он ведёт себя странно. Он лунатит. Ну, ты знаешь? Он может открыть глаза, встать и начать ходить, но на самом деле он всё ещё спит, представляешь? Они с мамой даже ходили к врачу, ему прописывали какие-то лекарства для спокойного сна, но они ему совсем не помогают. Однажды ночью Харви чуть не вышел на крыльцо прямо во время дождя! После этого папа и поставил на дверях замки высоко-высоко, чтобы он не смог до их дотянуться. Мне страшно за Харви. А вдруг он случайно покалечит себя?

— Ага, звучит жутко, — Майк заметно смягчается после такого откровенного рассказа от абсолютно незнакомого ему мальчика. Он сам никогда не лунатил, и никто из его семьи тоже, поэтому он не может себе представить, каково это. Если бы Бетти или Кэссиди лунатили, он бы тоже заставил отца поставить на входную дверь тысячу замков под самый потолок, чтобы малявки во время эпизода не смогли выйти наружу и, не дай бог, наткнуться на харрикейновского маньяка, похищающего детей, но Бетти и Кэссиди больше нет, поэтому теперь он может об этом не беспокоиться. — Хорошо, что вы позаботились о его безопасности. А то, сам знаешь, здесь дети пропадают.

— Ага, это ужасно, — соглашается Уолли. — Я очень боюсь, что из-за своего лунатизма Харви может попасть в неприятности. Я стараюсь оберегать его, но боюсь, что делаю недостаточно.

— А ты очень любишь своего брата.

— Конечно! Я за своего братишку горой! Я хочу стать полицейским, как папа! Чтобы защищать Харви от опасностей. Пусть только этот маньяк попробует тронуть моего братишку, я всех порву за него!

— Ага, только смотри в тюрячку за такое не загреми, как я.

— А вот возьму и загрему! — настаивает Уолли, по-детски топая ногой. — Я за Харви и в тюрьму готов сесть, и в огонь прыгнуть, и даже умереть готов, если надо будет!

— Сильное заявление…

— Я буду самым крутым старшим братом и всегда буду на стороне своего братишки, что бы с ним не случилось и что бы он ни натворил! — гордо произносит Уолли. — Ну, мне пора идти, папа забыл дома свой контейнер с обедом, и мама попросила принести. Пока, Майк! — с этими словами Уолли открывает дверь и исчезает в здании полицейского участка, оставляя Майка на улице в одиночестве.

«И что это сейчас было? — Майк провожает Уолли озадаченным взглядом. — Надеюсь, пацан не попадёт в неприятности. Нам в городе и так хватает смертей и пропаж».

С этими мыслями он возвращается к работе, потому что если шериф узнает, что он здесь бездельничает и болтает с какими-то детьми — ему несдобровать, а Майку такого добра не надо, потому что в его жизни и без того хватает проблем.

***

Чарли редко снились сны, а если и снились, то всегда какие-то странные, блёклые и абсолютно нелогичные. После пропажи Сэмми всё изменилось, и теперь Чарли страдает от кошмаров, из-за которых почти каждую ночь она просыпается в холодном поту с бешено стучащим сердцем. Мама покупает ей какие-то успокоительные, которые даже помогали первое время, но сейчас они для неё — пустышки. Чарли уверена: никакие, даже самые сильные лекарства не избавят её от тянущего чувства тревоги и этих кошмаров, преследующих её почти каждую ночь.

В ночь с тридцатого по тридцать первое октября ей снится очередной кошмар. Как раз в день, когда два года назад Сэмми Эмили пропал и больше его никто не видел. Во сне Чарли снова видит СпрингБонни: он держит Сэмми за руку, в другой держит нож. По лицу мальчика катятся слёзы, он смотрит на сестру с надеждой.

— Чарли, спаси меня. Здесь очень холодно и темно. Мне так страшно…

СпрингБонни жутко улыбается от уха до уха, оскалив острые зубы. Он смотрит на Чарли выпученными глазами, не отрывая взгляд от девочки, он приподнимает нож прямо над головой Сэмми.

— Нет! — Чарли изо всех сил срывается с места, но ей кажется, что она бежит на месте, словно не беговой дорожке. Нож СпрингБонни опускается над головой Сэмми медленно, словно аниматроник над ней издевается. — Не трогай его! Не трогай! Сэмми!

А затем она падает и через мгновение подскакивает на кровати, дыша так часто и глубоко, словно она долгое время находилась под водой. По лицу и спине стекает холодный пот, её руки судорожно дрожат, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Чарли не замечает, как начинает плакать.

— О, Сэмми… — всхлип застревает где-то в горле, Чарли сдерживает его как может, чтобы не разбудить родителей. Слёзы водопадом текут по бледным щекам, и Чарли не может их остановить. Она закрывает голову руками и тихо плачет, плечи содрогаются в беззвучных рыданиях, а дыхание становится тяжёлым и прерывистым. — Сэмми, где же ты, братик… Я так скучаю, так скучаю…

— Чарли.

Девочка вздрагивает и поднимает голову. Из приоткрытой двери стеснительно выглядывает силуэт Сэмми.

— Чарли, мне страшно и холодно. Помоги мне, прошу.

— Сэмми?.. — Чарли не верит своим глазам. Когда она вскакивает с постели, силуэт скрывается в коридоре. По лестнице слышится быстрый топот детских шагов. — Сэмми, стой!

Чарли почти добегает до двери и тут же замирает. Оборачивается и смотрит на куклу Марионетки на тумбочке.

«Я сделал её, потому что она напоминает мне тебя. Ну и… возможно, она станет твоим ангелом-хранителем», — проносится в голове голос папы.

Чарли в два шага преодолевает комнату, хватает куклу и бежит вслед за Сэмми. Несколькими шагами перелетает лестницу, наспех надевает кроссовки и, даже не завязав шнурки, выбегает на крыльцо, полностью наплевав на запрет суда. Судорожно оглядывается по сторонами и видит Сэмми, бегущего куда-то вдаль улицы. Чарли бросается в погоню. В школе на физкультуре Чарли несколько лет подряд первой среди девочек пробегала двухкилометровый забег и даже умудрялась прибегать первее некоторых мальчиков. Сэмми же, со своим не самым крепким здоровьем и выдержкой, прибегал практически последним. Но сейчас казалось, что Сэмми бежит быстрее света, и Чарли едва поспевает за братом. На повороте на другую улицу она спотыкается о не завязанные шнурки и падает на асфальт, раздирая колени и ладони в кровь. Чарли не обращает на это внимания и продолжает бег.

— Сэмми, стой! Не убегай от меня! Сэмми!

Мальчик останавливается возле какого-то дома. Чарли догоняет его и переводит сбившееся дыхание, оперевшись ладонями о колени. Ссадины жутко ноют, но Чарли этого не замечает. Когда дыхание, наконец, выравнивается, Чарли возвращается в реальность и поднимает голову. Сэмми неподвижно стоит и смотрит на дом.

— Сэмми, где ты был? Что с тобой произошло, как ты… — Сэмми прерывает расспросы Чарли, молча указав пальцем на дом.

Чарли поворачивает голову и видит перед собой дом Афтонов. Зачем Сэмми привёл её сюда?

— Зачем ты привёл меня сюда? Ты хочешь мне что-то показать?

Чарли подходит к брату и кладёт руку на плечо, а затем Сэмми поворачивается. Кожа на лице отсутствует, из выпученных глаз текут кровавые слёзы, а рот широко открыт в немом крике.

— Мне холодно, Чарли, — его хриплый голос проходится по ушам ржавой пилой. — Без кожи под землёй так холодно и страшно.

Чарли кричит так громко, что у неё закладывают уши. Она падает на асфальт и зажмуривает глаза, мотая головой, стараясь отогнать ужасное видение.

— Это сон, это просто сон… — бормочет девочка, закрывая голову руками в защитном жесте. — Ты не Сэмми, ты просто галлюцинация, ты…

Чарли снова срывается в громкие рыдания. Сэмми продолжает что-то бормотать, его голос, казалось бы, звучит везде и всюду. Чарли закрывает уши руками, но голос брата становится только громче.

— Замолчи, замолчи, ЗАМОЛЧИ!

Чарли кажется, словно она отрезана от внешнего мира, оставшись наедине со своими болью и страхом. Она выбежала ночью на улицу в конце октября в одной пижаме, но холода совсем не чувствует. Не чувствует и внезапную морось, которая всего за несколько минут превращается в устрашающий ливень. Где-то вдали гремит гром, и Чарли невольно вздрагивает. Поднимает голову и больше никого не видит. Голоса покинули её голову, и Чарли остаётся совсем одна, почти раздетая, осенью под дождём. Скорее всего, теперь её ждёт пневмония, но ей на это абсолютно всё равно. Дождевая вода смешивается с горячими слезами. Тело бьёт крупная дрожь от холода и рыданий, Чарли сгибается пополам и плачет так, как не плакала никогда в своей жизни. Боль острыми шипами скручивается где-то в груди, разрывая тоскующее сердце на части.

— Сэмми… Где же ты, Сэмми?..

Холодный дождь быстро отрезвляет Чарли, и она, наконец, возвращается в реальный мир. Тут же чувствует пронизывающий до костей холод, заставивший её обнять себя за плечи. И тут Чарли резко приходит осознание. Она смотрит на браслет на запястье и громко всхлипывает.

— Браслет… Папа сказал не мочить его… Господи…

Чарли закрывает глаза, из которых всё ещё текут горькие слёзы боли и отчаяния. Почему? Почему это всё происходит с ней? Чем она это заслужила? Чем Сэмми заслужил такую ужасную судьбу? Почему?

— Почему?.. — Чарли медленно достаёт куклу из кармана пижамных штанов. Марионетка смотрит на неё пустыми глазами. Ткань хрустит по пальцами Чарли, когда она крепко сжимает куклу. — Ангел-хранитель… — хрипит девочка, проглатывая очередной болезненный всхлип. — Почему тебя не было у Сэмми в тот день? Ему ты нужна была больше, чем мне, — одной рукой Чарли сжимает тело куклы, а второй — голову. — Я тебя не заслужила. Ты мне не нужна.

Ткань рвётся с громким треском, на мокром асфальте разлетается белый синтепух. В следующее мгновение голова Марионетки отправляется в полёт на участок Афтонов, но до пункта назначения она не долетает: голова врезается в мистера Афтона, стоящего всего в паре метрах от девочки. И как долго он здесь стоит?

— Чарли? — удивлённо интересуется мужчина, его голос звучит обеспокоенно. — Что ты здесь делаешь в дождь посреди ночи? Ещё и в одной пижаме! Заболеть хочешь?

— Простите, мистер Афтон, я не хотела Вас беспокоить, — тихий голос Чарли едва слышен сквозь дождь, льющегося как из ведра. Чарли промокла до нитки, а от дрожи мышцы сводит болезненными спазмами. — Мне приснился кошмар.

— Кошмар? — переспрашивает мистер Афтон. Он подходит ближе, помогает встать, снимает с себя куртку и накидывает на плечи Чарли. — Что за кошмар тебе приснился, что ты аж ходила во сне?

— Ну, вернее, это был не совсем кошмар, мне кажется, это были… галлюцинации…

— Галлюцинации?

— Да… Я видела Сэмми. Он бежал, а я бежала за ним. И он привёл меня сюда, а затем… — очередной приступ слёз застревает где-то в горле, и Чарли не сдерживает громкий всхлип. Она закрывает лицо руками и снова горько плачет. — Он был без кожи, без кожи! Из глаз текла кровь, и он продолжал говорить… Он мёртв, мистер Афтон, мёртв! Его убили жестоко, и я… ничего не могу сделать…

— О, Чарли, — Уилл осторожно притягивает девочку к себе, крепко обнимает и гладит по содрогающейся спине. — Уверен, это был просто глупый кошмар и он абсолютно никак не связан с реальностью. Тебе не стоит делать предположения на разыгравшемся воображении твоего мозга. Ты просто очень устала. Я тебя понимаю, мне тоже снились такие сны.

Чарли горько плачет в его объятиях, уже не пытаясь скрыть слёзы. Вся двухлетняя боль наконец выходит наружу. Когда слёз уже не остаётся, Чарли обессиленно падает в объятия мистера Афтона.

— Ты так сильно хочешь увидеться с Сэмми?

— Да, — всхлипывает Чарли, чувствуя себя такой уставшей и обессиленной. Ноги дрожат, но девочка из последних сил продолжает стоять. — Я бы всё отдала, лишь увидеть его хотя бы на минутку.

— Знаешь, Чарли, а я ведь могу это устроить.

— И как Вы себе это представля… — Чарли не успевает договорить, как где-то в спине вспыхивает нестерпимая боль. Девочка захлёбывается в крови, изо рта вырывается булькающий звук, когда она пытается что-то сказать. Ноги подкашиваются, но мистер Афтон ловит её, крепко обхватив свободной рукой. Складной нож, незаметно вытащенный из кармана, вонзается в неё где-то под лопатками, по щекам Чарли текут слёзы боли.

— О, Шарлотта, — нежный голос мистера Афтона Чарли слышит словно через толщу воды. — Теперь ты увидишься с Сэмми, и вы будете вместе навсегда. Передавай ему от меня привет.

Нож вонзается в третий раз, и Чарли падает на землю. И больше не двигается.

Уилл смотрит на неподвижную Чарли каким-то нежным взглядом, на лице сияет весёлая улыбка, словно он не жестоко убил Шарлотту Эмили, а нежно убаюкал, спасая от ночного кошмара.

— О, Генри, надеюсь, ты понимаешь, что я делаю это не со зла. Я всего лишь уравновешиваю порядок во вселенной.

Уилл поднимает голову, и его сердце пропускает удар. В паре метров от него стоит маленький мальчик. В его взгляде нет страха или ужаса. Он смотрит на него с абсолютным безразличием.

— Уолли, — спокойно произносит мальчик. — Ты обещал поиграть со мной в прятки. Ты же помнишь?

Уилл смотрит на него в ужасе, окровавленные руки потряхивают от страха. Неужели его застали с поличным? Но мальчик выглядит абсолютно спокойным, словно ничего страшного не произошло. Он что, лунатит?

— Иди домой, — как можно спокойнее произносит Уилл. — Я поиграю с тобой дома.

Мальчик улыбается до ушей и хлопает в ладоши, радостно подпрыгивая.

— Спасибо, Уолли! Пошли домой! — счастливо произносит мальчик и вприпрыжку уходит, вероятно, домой.

Уилл облегчённо вздыхает. Конечно, он мог бы убить его, но одного трупа на его участке ему и так достаточно. Уилл поворачивается и смотрит на труп Чарли. Не двигается. Мужчина подходит ближе и наступает на что-то мягкое. Какая-то чёрно-белая игрушка. Кукла. Без головы. Именно её Чарли бросила в него. Генри упоминал, что сделал её специально для Чарли. Эта кукла, Марионетка, — её ангел-хранитель. Вот только хранитель её не защитил.

— О, Шарлотта, — нежно произносит Уилл и направляется в гараж. — Мне жаль, что Марионетка тебя не защитила, — возвращается с топором и большим мусорным мешком.

Чарли, оказывается, ещё живая, пытается ползти. На траве под ней образовывается багровая лужа. Ничего, проливной дождь смоет все улики. На Уилла всё равно нет никаких подозрений. Мужчина пинком переворачивает Чарли на спину. Её взгляд — словно у рыбы, выброшенный на берег.

— Мистер Афтон… — тихо произносит она, захлёбываясь кровью. — Зачем… Зачем Вы забрали у меня Сэмми?..

— За то, что Генри забрал у меня Кэссиди, — спокойно отвечает Уилл и замахивается топором. — Спи спокойно, Шарлотта.

Голова отделяется от тела с противным хрустом, кровь брызжет во все стороны, попадая на руки, лицо и одежду Уилла. Одежду придётся сжечь, но этим он займётся как-нибудь позже. В мёртвых, выпученных в страхе глазах Чарли читается ужас. Умирать такой жестокой смертью, вероятно, очень больно и страшно, но теперь она не чувствует ничего. Уилл избавил её от страданий от потери Сэмми. Теперь она будет спокойна.

— Теперь ты будешь спокойна, Шарлотта.

Уилл помещает её в мусорный мешок, бросает в багажник машины и садится за руль. Он знает, где оставит труп Шарлотты Эмили.