Этот неправильный мир

Уилл выкуривает очередную сигарету. Вся кухня пропиталась никотиновым запахом, плотной завесой осевшей по всему помещению, но Юджин не возражает. Он и сам борется с соблазном закурить, но его врач от этого будет явно не в восторге. Уилл выглядит безумно уставшим, словно не спал пару-тройку суток. Под покрасневшими глазами залегли глубокие тени, небритая щетина колит одним своим видом, а руки заметно потряхивает. В свете первых оранжевых лучей солнца он отбрасывает длинную фиолетовую тень, с точностью повторяющая его скованные движения и дрожь в конечностях.

Он знал, что произойдёт что-то ужасное. Именно сегодня. Именно с ним.

Сегодня у них с Майком день рождения.

В день рождения Кэсси произошёл несчастный случай.

В день рождения Бетти вернулся Кэсси, а Уилла снова начали мучить кошмары.

Сегодня день рождения Майка и Уилла, и произошло… то, что произошло.

В голове мелькает тревожная мысль, что их прокляли. Уилл воспринимает это без капли иронии и невесело смеётся, а затем заходится в тяжёлом кашле, тревожа Юджина ещё сильнее. Струна напряжения натянута до предела, ещё чуть-чуть — и она с громким выхлопом лопнет, а мир, этот ужасный, неправильный мир, творивший с ними это безумие, продолжает играть по написанному судьбой жизни сценарию, не отклоняясь от курса.

Бог с ними явно играет какую-то злую шутку. Шутку, которую они не заслужили.

— Уильям, прекрати, пожалуйста, — подаёт голос Юджин, наблюдая, как сын тянется за очередной сигаретой.

Уилл смиряет отца уставшим взглядом и демонстративно закуривает. «На зло бабушке отморожу уши», — думается Юджину.

— Ещё раз повтори, как всё было, — голос Уилла похож на треск сухих веток.

Юджин терпеливо вздыхает и принимается машинно повторять уже заученные слова.

— Было без пятднадцати двенадцать, когда я вышел в зал, там сидел Майк. Ему не спалось, и я предложил ему сыграть, чтобы он расслабился. Я начал играть ему свою новую композицию и… — Юджин почти стыдливо отводит взгляд в сторону. — Дальше я ничего не помню. Я словно выпал из мира. Когдо очнулся, пробила полночь, а Майка уже не было. Я пошёл его искать и наткнулся на него на кухне и… Ну, дальше ты сам знаешь.

До слуха Юджина доходит прерывистый вздох, словно Уилл сейчас заплачет.

— Мой сын пытался покончить с собой.

— Это не правда, Уилл, это…

— Очередной несчастный случай? — невесело усмехается Уилл, уже не скрывая всхлипы. Глаза заполняются слезами, едва не переливаясь за края, и Уилл едва сдерживает этот водопад, очень стараясь не моргать. — Тогда что это было? Что это было?

— Я не знаю, Уилл, не знаю, но я уверен всему этому точно есть какое-то объяснение. Может он лунатил?

— Майк никогда не лунатил, — качает головой Уилл, невесело усмехаясь. В этот момент он понимает, что больше не может сдерживаться и начинает рыдать. — Что, чёрт возьми, произошло этой ночью. Почему в нашей жизни опять происходит какая-то чертовщина?

— Я не знаю, Уилл, не знаю. Мне очень жаль, это моя вина.

— Нет, — Уилл хочет сказать что-то ещё, но слов больше не находится. — Что ты ему играл?

— Свою новую композицию. Я написал её накануне смерти Кэссиди.

«Кэссиди не умер», — хочет возразить Уилл, но решает промолчать. Сейчас ссоры им абсолютно ни к чему.

— Можно посмотреть?

— Зачем?

— Просто.

Юджин колеблется какое-то время. В голове всплывают тысяча отговорок, почему Уиллу лучше не стоит видеть это произведение, но всё-таки собирается с духом, встаёт со стула и направляется в зал. Ноги с трудом отрываются от пола.

«На смертном одре», — читает Уилл на самой последней странице чёрной книжечки.

Уилл внимательно рассматривает страницу, как археолог рассматривает найденный в захороненных гробницах таинственный артефакт. Его смущает одна деталь: ноты нарисованы ужасно криво. Они прыгают и налезают друг на друга, в то время как все остальные его композиции написаны аккуратно и разборчиво. Юджин ценит порядок и не потерпит ни процента энтропии в своих произведениях, поэтому все свои композиции он аккуратно переписывает из черновика в чистовую тетрадь. А эта композиция («На смертном одре»…) прямо-таки белая ворона.

Отец бы не стал портить свою идеально чистую партитуру. Что-то определённо произошло.

— Я писал её в ночь, когда умер Кэссиди, — мертвенно повторяет Юджин, словно загипнотизированный. — И когда я играл я так же ничего не помнил. Словно был в каком-то трансе. И из него меня вывел твой телефонный звонок, когда ты сказал, что…

— Она не законченна.

Уилл указывает пальцем на внезапно оборвавшиеся ноты, словно Юджина вдруг выдернули из процесса написания. Неаккуратные закорючки наваливаются друг на друга, сцепляются мёртвой хваткой и падают куда-то в тетрадную пропасть, обрывая произведение и навсегда оставляя его незаконченным. Беспорядочные кляксы похожи на заклинание. Заклинание, которое попыталось отобрать жизнь у Майка, у его любимого Майка. Да, он совершил ужасный поступок, но он не заслуживает того, что попытался сделать с ним этот жестокий, неправильный мир, который так и жаждет насытиться болью и страданиями их семьи, которая просто хочет жить счастливо.

Разве Уилл так многого просит?

— Я играю эту музыку бездумно, каждый раз отключаясь и пребывая где-то не здесь, — неуверенно бормочет Юджин, словно сам не до конца верит в собственные слова. — Я оборвался, когда ты позвонил мне в ту ночь, в общем, я так её и не дописал, и…

Его прерывает треск рвущейся бумаги.

— И никогда не допишешь, — Уилл сминает листок и засовывает в карман брюк. В груди что-то ощутимо колит. — Прости, отец, но иногда ты своей музыкой меня пугаешь. Очень пугаешь. Мне кажется, что с её помощью ты творишь что-то ужасное.

Юджин отчаянно вздыхает и кивает головой. Когда страница с этой композицией перестала быть одним целым с его партитурой он ощущает странное облегчение, словно эта мелодия была для него тяжёлой ношей, от которой он, наконец, избавился.

— Я понимаю, прости.

— Не извиняйся. Я люблю тебя, пап.

— И я люблю тебя, Уилли.

На кухне смолой застывает неловкая тишина, которая вскоре обрывается телефонным звонком из больницы. С Майком всё в порядке, а их день рождения, едва наступивший, уже безнадёжно испорчен.

Их точно кто-то проклял.

***

Неделя стремительно подходит к концу, хотя Майку она кажется целой вечностью.

Майк с трудом удерживает вилку в дрожащей руке. От вида школьного обеда становится тошно. Пюре еле отдирается от тарелки, а котлета выглядит так, словно до Майка её уже кто-то пережевал. Аппетита нет совсем, но остатками здравого смысла Майк понимает, что поесть надо. Голодных обмороков ему только не хватает.

Воспоминания минувших выходных до сих пор не собираются покидать его голову, хотя единственное, что он помнит — как очнулся в больнице на утро своего дня рождения с перевязанной рукой. Отец ещё долго расспрашивал его и дедушку Юджина о событиях той ночи, но точного ответа ни Майк, ни Юджин так и не дали: они ничего не помнят. И теперь Майк переживает, что это может повториться. А если это повториться тогда, когда рядом уже никого не будет и помощи ждать будет не от кого? А если это произойдёт с Бетти? Или с мамой, папой, дедушкой?

Майк боится. Боится, что это всё — лишь начало чего-то поистине ужасного.

Разговор с отцом в больнице в утро их совместного дня рождения не перестаёт всплывать в гудящей голове.

— Всё хорошо, Майк? — спросил его тогда отец, едва он переступил порог больничной палаты. — Как себя чувствуешь? Болит что-нибудь? Господи, Майк, что произошло этой ночью?

Вопросы отца градом сыпались на Майка. Он совсем недавно пришёл в себя и ещё плохо соображал. А воспоминаний из прошлой ночи не осталось никаких. А может и остались, лишь спрятались, глубоко-глубоко, где Майк их уже никогда не найдёт и не вспомнит, что же произошло в ночь с 24 на 25 марта 1984 года. Отец продолжал задавать вопросы, а Майк продолжал ничего не понимать. Всё ещё хотелось спать, но в тот момент Майк был уверен, что уже не уснёт.

— Где я? Что случилось? — наконец спрашивает он.

— У тебя надо спрашивать. Ты в больнице. Скажи, зачем ты себя порезал? Зачем ты это сделал, Майк?

— В смысле порезал? Я сделал — что?! — Майк вскочил и посмотрел на левое запястье, покрытое белоснежными бинтами. Отец тут же подорвался с места и уложил Майка обратно, обеспокоенно шикнув «лежи на месте». — Где, что, как? Господи, что произошло?!

— Ты ничего не помнишь? — с надеждой спросил отец, на что Майк энергично помотал головой.

— Ничего! Ничего не помню, папа! Господи, что я сделал? Всё сильно плохо? Я много крови потерял? Останется шрам, да, папа, останется?

Уилл постарался успокоить Майка. Налил ему воды и попросил медсестру дать ему успокоительного. Через какое-то время Майк действительно расслабился. Буря тревоги и страха внутри него постепенно утихла, дыхание выровнялось, а сердце забилось в привычном спокойном темпе.

— Я помню как сидел в зале, — вдруг произнёс Майк, начиная что-то вспоминать; отец тут же напрягся. — Потом пришёл дедушка и предложил мне сыграть. А потом я был… словно в прострации. Моё тело будто стало не моим. Очнулся я уже на кухне. Да, я помню как выронил нож, как из руки текла кровь. Господи, это так ужасно. Неужели я и правда сделал это. Пап, я не хотел этого, я не знаю, что на меня нашло, честно!

Отец вновь принялся его успокаивать. Говорить, что всё хорошо, что он рядом и что скоро его выпишут. Но выглядел отец слегка разочарованно. Никакой новой информации, Майк рассказал ровно то же, что и Юджин. Ну, их рассказы хотя бы не расходятся, значит то, что они говорят — правда. Но чего-то в этой истории явно не хватало. Какой-то ясности, которая бы объясняла всё то, что происходило этой ночью.

Но более ни Майк, ни Юджин вспомнить больше не могли.

Вечером этого же дня Майка выписали, и они с семьёй вернулись домой. Их с отцом день рождения отмечать желания не было ни у кого.

После той ночи на Майка накатила какая-то странная тоска и апатия. Ничего не хотелось делать, только лежать, лежать и лежать. Весь день он старался быть с семьёй, давил улыбку, чтобы не портить всем настроение, но внутри бушевала буря из негативных эмоций. Больше всего на свете в тот день Майку хотелось запереться в своей комнате и не выходить из неё как можно дольше. Никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось разговаривать.

На мгновенье в голове Майка пролетела мимолётная мысль о том, что он хочет умереть.

Мечты о счастливой жизни миражом проплывали перед глазами, заставляя Майка свернуться в клубочек на своей кровати и тихо всхлипывать. Как всё было бы хорошо, если бы прошлой осенью ничего не произошло, а Майк не был бы таким идиотом… В свете луны поблёскивал свежий порез на левом запястье. Майк осторожно провёл по нему подушечками пальцев и ощутил неприятную, ноющую боль. В голове кассетой проигрывались расплывчатые воспоминания, как Майк, не видящим взглядом смотря на своё запястье, берёт в руки нож и проводит острым лезвием вдоль вен. Из свежего пореза хлещет кровь, стекает по запястью и капает на пол. Но боли нет. Боль оставила место для спокойствия и облегчения, словно это действие — было единственным решением всех его проблем, искуплением всех его грехов.

Словно это — было единственном выходом из кошмара, в котором он застрял по собственной глупости.

А в голове всё ещё играла та мелодия, которую играл для него дедушка. Она была спокойной, умиротворяющей, но ни спокойствия, ни умиротворения она не вызывала. Вызывала только страх, тревогу и отчаянное желание сбежать. Вот только вспомнить он эту мелодию всё никак не мог. Попытавшись настукать мелодию ногтём по стене Майк с удивлением осознал, что не может вспомнить ни ноты. Это было странно.

«Бред какой-то», — подумал тогда Майк, перевернулся на другой бок и попытался уснуть.

Уснуть у него в ту ночь не вышло.

— Майк? Ма-айк? — голос Брайна вырывает его из размышлений, и Майк, наконец, возвращается в реальность. — Майкл Афтон, Вы ещё с нами?

— Да, — мертвенно отвечает Майк и отодвигает от себя тарелку. В горло не лезет ни кусок.

Он и забыл, что рядом с ним сидит Брайн и что-то увлечённо ему рассказывает. На обед он снова взял какой-то тошнотворный салат и стакан воды. Майк никогда не видел, чтобы Брайн брал что-нибудь посытнее цезаря, но ничего об этом никогда не спрашивал.

— Что-то случилось, чувак? — интересуется Брайн, серьёзно смотря на друга. — Ты всю неделю какой-то странный. Точно всё в порядке?

Об этом инциденте Майк с Брайном не делился. Не хочет пугать его или тревожить. Поэтому теперь приходится носить кофты с длинными рукавами, чтобы спрятать тот ужас, что Майк натворил с собой в ночь своего дня рождения. Не хотел он чтобы и другие это увидели, а то мало ли что о нём подумают.

— Ничего, всё в порядке, просто не высыпаюсь.

— Понимаю, — кивает Брайн. — Я в последнее время тоже плохо сплю. Может это из-за ситуации в городе?

Майк кивает, делая вид, что согласен с этим. Хотя в городе сейчас и в правду неспокойно. Поиски Сэмми окончательно зашли в тупик (хотя расследования так такового и не было), встревоженные родители обеспокоены, что маньяк, похищающий детей, может снова вернуться, но полиция призывает граждан успокоиться. По их мнению, один пропавший ребёнок не повод для каких-то более решительных действий. Майк ненавидит всех полицейских этого города за их ленивое бездействие.

— А, Майк?

— Что? — он опять задумался.

— Как думаешь, того мальчика найдут?

— Сэмми?

Майк не уверен в том, что хочет отвечать на этот вопрос. Если размышлять логически, то шансов на то, что Сэмми всё ещё жив и что его ещё можно найти и спасти, не больше шансов того, что однажды в Харрикейне пойдёт дождь не из воды, а из человеческой крови.

— Найдут. Я в этом уверен.

Майк в этом не уверен. Как и не уверен в том, что однажды в его жизни всё наладится.

***

С тех пор миновало больше года, и вот уже весна 1985 года. Внезапные перемены в жизни Афтонов вдруг вошли в привычную жизнь. Они даже в какой-то момент забыли о том, что Кэссиди немного робот.

А вот Чарли не забывает.

Когда она узнала, что Кэсси «вернулся» она сначала ничего не поняла. Когда увидела его собственными глазами, снова ничего не поняла. А когда шестерёнки в её голове встали на место она расплакалась. Расплакалась от горя, отчаяния и жуткого-жуткого страха.

Она поняла — мистер Афтон сошёл с ума.

Начала она это осознавать, когда ненароком замечала, как мистер Афтон порой разговаривал сам с собой. Разговаривал, смеялся, плакал. Она старалась не обращать на это внимания. Отец ведёт себя не лучшим образом с тех пор, как Сэмми пропал. Она и сама ведёт себя ничуть не страннее. Конечно, все по-разному переживает своё горе, но вот только с этим робо-Кэсси мистер Афтон, кажется, совсем перегнул палку.

Это ещё что, чёрт возьми, такое?

Когда она впервые его увидела, в горле застряли слёзы. Выглядит этот аниматроник в точности как Кэссиди, ведёт себя в точности, как Кэссиди, даже разговаривает в точности, как Кэссиди.

Вот только Чарли понимала, что оно не Кэссиди.

Так она пыталась убеждать себя всё время. Но когда этот псе-Кэссиди начинает разговаривать о чём-то, о чём знают только они с Чарли, она не на шутку пугается. Не может такого быть. Это же не Кэссиди. Это просто перепрограммированный мистером Афтоном робот, как мистер Афтон может знать то, что знают только Кэсси и Чарли?

Чарли не хочет знать на это ответа.

Воспоминания про его седьмой день рождения у него напрочь отсутствуют. Как и воспоминания всех следующих месяцев, до его «возвращения». Конечно, все эти месяцы он был немного мёртв.

А вот Бетти, казалось бы, совсем ничего не замечает. Или же очень старательно делает вид, что не замечает. Однажды Чарли всё-таки решается задать ей этот вопрос.

— Конечно я знаю, что он робот, — отвечает ей Бетти. — За кого ты меня принимаешь? Я же не глупенькая.

— Тогда почему ты делаешь вид, что всё в порядке? Что всё так, как всё и должно быть?

— А что мне ещё делать? — отчаянно спрашивает она, подняв на Чарли глаза, полных слёз и тоски. — Я люблю Кэссиди и я очень по нему скучала. Да, я знаю, что он не настоящий Кэссиди, но так я чувствую себя немного полноценнее, чем без него.

— Ты же понимаешь, что кусок пластмассы ни за что не заменит тебе настоящего брата? Знаешь, лучше жить совсем без брата, чем с его жалкой копией.

— А что бы ты сделала, если бы дядя Генри тоже сделал аниматроника-Сэмми?

Бетти сразу осознаёт, что этот вопрос был явно лишним. Чарли замирает в удивлении, а затем чувствует, как в груди что-то больно колит. Упоминание брата отдаётся неприятными чувствами и воспоминаниями, которые она так старательно пыталась затолкать куда-нибудь глубоко в себя, чтобы больше не вспоминать то, от чего ей делается больно. Чарли понимает, что Бетти не хотела этого говорить и что это вышло случайно, но неприятный осадок остаётся с ней ещё на несколько дней.

— Отличие твоего брата от моего состоит в том, что твой брат умер, а мой — пропал, — подумав, решительно отвечает Чарли, но такой ответ Бетти не устраивает.

— Это ничего не значит, Чарли. Не убегай от правды. Вы питаетесь надеждами, а нам питаться нечем. У вас есть шанс, что Сэмми ещё вернётся, а у нас — нет. Поэтому ты не можешь за меня решать, хорошо это или плохо.

На этом их разговор закончился, и Чарли думает о том, что лучше бы она держала рот на замке.

А ещё она думает о том, что белое пятнышко от паяльника на (очевидно) искусственной коже Кэссиди очень похоже на маленький шрамик в виде сердечка, который был у Сэмми на коленке.

***

Генри же возвращение Кэссиди воспринял весьма негативно. Наверное, даже ещё более негативно, чем Чарли, потому что Генри, в отличии от Чарли, в полной мере осознавал всю серьёзность ситуации. Уилл не в порядке, совсем, и ему срочно надо лечиться. Сколько бы раз Генри не пробовал с ним говорить — бесполезно, всё бесполезно, Уилл — упёртый баран, который будет стоять на своём даже под дулом пистолета. И Генри ничего не может с этим поделать и от этого он чувствует себя кошмарно беспомощным.

А затем Уилл придумал что-то ещё, более масштабное и грандиозное, чем создание робота в виде своего покойного сына. Возможно, если бы не все эти происшествия, произошедшие за последние два года, Генри бы и поддержал его идею, но сейчас Генри кажется это абсолютно неуместным. И они снова поссорились. От частых ссор с Генри у Уилла зачастились головные боли. Хронические мигрени и недосыпание сильно сказалось на нём, он словно постарел лет на десять: лицо осунулось морщинами, под глазами темнеют ужасные мешки, а волосы ещё больше залились серебряной сединой. В последние несколько месяцев он взвалил на себя слишком много работы и почти перестал бывать дома, часто ночуя на работе или в гараже, сложив руки на верстаке, загромождённым кучами бумаг, чертежами и инструментами. С чистотой Уилл не дружил никогда, да и он считает, что чистоте не место в его ремесле.

Уилл уже не помнит, как основал «Афтон Роботикс, ЛЛК». Он уже давно хотел основать собственную компанию, долго обдумывал, взвешивал все «за» и «против» и вот, наконец-то, он решился. Уже наняты первые люди, расчищено место для нового здания и уже вот-вот начнётся постройка. В свет его проект должен выйти уже к осени этого года, и он ни за что не должен облажаться. К тому же, всё это он делает далеко не просто так.

На верстаке взгромождена голова одного из аниматроников, чью линейку он делает полностью сам. Не потому что он считает, что сможет справиться в одиночку (хотя это тоже верно), а потому, что на этих малышек у него свои планы. Массивная белая голова, разделённая металлическими, раскрывающимися пластинами стоит неподвижно и ждёт, когда же её создатель, наконец, закончит её, ведь впереди нужно создать ещё троих аниматроников. Рыжие пластмассовые волосы собраны в два хвостика, на щеках пестрят пунцовые румяна, а на красный клоунский нос так и хочется нажать, чтобы узнать, издаст ли он какой-нибудь звук. Уилл достаёт из коробки два массивных глаза размером с кулак: один зелёный, второй — голубой. И долго думает. Он ещё с самого зарождения идеи дизайна Цирковой Бэйби не мог решить какого цвета ему сделать ей глаза. Аниматроник почти готов, а он всё ещё не определился. Поэтому отдаёт этот выбор воле судьбы. Кидает глаза обратно в коробку, перемешивает и не глядя достаёт шарик. Голубой. У Цирковой Бэйби будут голубые глаза.

— А что ты делаешь? — интересуется заглянувшая в мастерскую Бетти, изрядно напугав вовлечённого в работу отца.

— Да так, очередной проект, — максимально непринуждённо отвечает Уилл. Он забыл запереть дверь в гараж. Он не хотел, чтобы Бетти увидела то, над чем он работает. Теперь будет канючить без умолку.

— Ух ты-ы, какая красивая! А что она умеет? — маленькие ручонки Бетти, уже беспардонно тянущиеся к голове, тут же перехвачены сильными отцовскими руками.

— Это нельзя трогать, она ещё не закончена.

— Она похожа на меня! — вдруг смущённо произносит Бетти.

— Не похожа, — возражает Уилл, думая о том, если бы воля случая выбрал зелёные глаза, то Бэйби бы и впрямь была бы похожа на Бетти.

— Похожа-похожа! — снова смеётся она и счастливая убегает обратно в дом.

Уилл провожает её томным взглядом и тяжело вздыхает. Затем окидывает взглядом загруженный всяким хламом и инструментами верстак и смотрит на почти свалившийся на пол чертёж. Уилл спасает чертёж от падения, разворачивает рулон и оттуда выпадает альбомный листок с рисунком балерины, сделанным Уиллом (рисует он ужасно, поэтому ему бы очень не хотелось, чтобы это кто-то увидел). Образ балерины с жёлтыми волосами, завязанные в пучок, синих пуантах и фиолетовой пачке он создавал по образу своей жены. Раньше Клара занималась бальными танцами, но из-за травмы ноги больше не смогла выйти на сцену, это произошло, когда Майку едва исполнилось два года, Уиллу двадцать четыре, а самой Кларе тогда было без одного месяца двадцать два. Она была жутко расстроена, но вскоре забеременела Бетти, а затем ей стало уже не до этого, ведь с тех пор ей пришлось с головой окунуться в семейную жизнь.

Уилл долго рассматривает рисунок, думая о том, что же ему исправить. Чуть подумав, он достаёт из ящика стащенную у Бетти коробку с цветными карандашами, достаёт синий и закрашивает блондинистые волосы балерины. Пропускавший уроки рисования в школе, Уилл получает отвратительный зелёный оттенок. Плюнув на это, Уилл рисует рядом синий кружочек и подписывает «волосы». Оценив свою работу, Уилл откладывает рисунок в сторону, предварительно перевернув его картинкой вниз — не дай бог этот ужас кто-то увидит! — и принимается в сотый раз изучать чертёж аниматроника, которого он вот-вот должен начать собирать. Он ещё не полностью продумал все его детали, в особенности то, как именно она будет убивать детей, но над этим у него ещё, благо, есть время подумать.

На пробковой доске над верстаком прикреплён смятый лист с пляшущими нотами. Уилл обещал себе изучить эту композицию позже, да всё руки не доходят. Работы просто по горло. Он всё откладывал это дело в долгий ящик, но сейчас уже пора этим заняться — он чувствует, как от этого листка так и веет какой-то тёмной, могущественной силой, которая по щелчку пальцев может уничтожить всё то, что Уиллу так дорого и что он так сильно любит. В тёмные силы Уилл не верит, но чувство тревоги всё равно не даёт ему сосредоточиться на других делах.

Уилл жмурит глаза и сдержанно шипит, вцепившись руками в волосы и пережидая очередную волну головной боли. Лекарства от мигрени совсем перестали помогать. Мужчина опускает голову на чертежи, прикрывая глаза, и мысленно обещает себе разобраться с этим завтра. Сейчас ему необходимо передохнуть.

***

Он обещал себе, что разберётся с этим. А он всегда сдерживает свои обещания. Ему не пришлось долго возиться с идеей, а вот с реализацией пришлось помучиться. Он ещё неопытен в таких делах.

Уилл встречает их парке недалеко от детской площадки.

— Здравствуйте, — Уилл отрывает взгляд от газеты и смотрит на девочку лет восьми. Компанию ей составляет низких пухлый мальчик в красной майке примерно такого же возраста. — Мы видели Вас в садике, Вы отец Кэссиди? Нам очень жаль, что всё так произошло.

Конечно, после своего возвращения в садик Кэссиди не вернулся. Да и в целом Уилл старается прятать своего сына от посторонних глаз. Вряд ли, конечно, много кто знает жертву инцидента «Укуса 83» в лицо, но рисковать как-то не хочется. Всё-таки, далеко не все люди смогут понять Уилла, а в психушке он оказаться не хочет.

Никому его не понять.

Уилл внимательно разглядывает девочку с зелёными глазами, в розовой футболке и джинсовых шортах. Девочка нервно теребит прядь рыжих волос, заплетённых в два аккуратных хвоста по бокам и, приглядевшись, Уилл замечает элипсообразный шрам на указательном пальце правой руки девочки, словно кто-то намотал вокруг пальца тонкую нитку. Черты лиц детей воспоминаниями мелькают у него перед глазами.

— Элисон Уайт, верно? — лениво интересуется Уилл, откладывая газету в сторону. Новости уже наскучили. Он вышел прогуляться в парке, развеяться после тяжёлой работы, отдохнуть и просто побыть в одиночестве. И такое времяпровождение явно идёт ему на пользу: мигрень ослабевает, а голова очищается от неприятных мыслей. — Слышал, тебе в позапрошлом году игрушка откусила полпальца. Мне очень жаль.

Это была весьма неприятная трагедия, первый крупный скандал в истории их с Генри франшизы. Вообще, ситуация вышла весьма запутанной. Пару лет назад Генри решил поэкспериментировать и он придумал концепт для одной детской игрушки. Заяц болотного цвета с большими пластмассовыми зубами на пружинах, один из случайных зубов активирует специальный механизм, благодаря которому пасть с громким щелчком захлопывается. Идея состояла в том, чтобы дети по очереди нажимали на зубы и тот, чью руку «захлопнет» в этом «капкане», проигрывает. Уиллу эта идея не понравилась, особенно после инцидента с пружинными механизмами, после которого он теперь весь с ног до головы в ужасных узорчатых шрамах. Он до сих пор мучается фантомными болями, поэтому эту идею Уилл забраковал, но Генри настоял на своём, но вскоре после создания первых прототипов до Генри наконец дошло, что это плохая идея и явно вызовет волну критики от недовольных родителей детей, которые действительно могут пострадать от такой игрушки, поэтому от идеи он всё-таки отказался. Но вскоре эти игрушки всё равно вышли в продажу, но не от них. Оказалось, кто-то из сотрудников выкрал чертежи и создал очень жалкое подобие версии этой игрушки. И, как позже выяснилось, в разы опаснее.

Вот так Элисон Уайт и лишилась половины пальца, который, благо, смогли удачно пришить обратно.

— Мне неприятно об этом вспоминать, — грустно вздыхает девочка, глядя на шрам на своём пальце. — Он до сих пор иногда болит. Особенно во время дождя.

— До сих пор помню этот день, — встревает пухлый мальчик. — Сколько же крови было! И визгу твоего тоже.

— Заткнись, Логан!

Элисон и Логан. Уилл их вспоминает. Это дети, с которыми дружил Кэссиди в садике. Они младше него на год, потому что Кэсси не смог пройти в старшую группу из-за своей… из-за того, что делает его немного не таким как все. Они так и не пришли на его день рождения в тотсамыйдень. Уилл до сих пор помнит, что тогда Кэсси на это совсем не обиделся и не расстроился, потому что вообще не хотел отмечать свой день рождения.

Надо было его послушать.

Дети ещё какое-то время болтают с Уиллом, и он думает о том, что лучше бы он продолжил читать скучные новости о политике, чем выслушивать проблемы и истории детей, ещё и чужих. Уилл терпеть не может всё, что не несёт в себе хоть какую-то смысловую нагрузку. Информация о том, как тупая воспиталка в садике не долила сгущёнку в запеканку лишь заполняет лишнее пространство в его памяти. От избытка этого мусора у Уилла болит голова.

— Ладно, дети, мне пора идти. Хорошего вам вечера, — в момент долгожданной паузы произносит Уилл, поднимаясь со скамейки. На этом их бессмысленный разговор заканчивается. Дети прощаются и убегают обратно на площадку.

Они встречаются вновь уже спустя два дня. Дети с женой уехали в гости к её родителям в Солт-Лейк Сити на пару дней, а Уилл, сославшись на плохое самочувствие, остался дома. Вот только отдыхать он в эти дни не планирует. Сейчас ему никто не помешает.

— Знаете, мой отец был знаменитым музыкантом, — восхищённо произносит Уилл, в его голосе слышны нотки гордости. — Он отлично играет. Очень. Где он только не выступал. Вот только ради меня ему пришлось бросить карьеру музыканта, но он ни о чём не жалеет. Я ему за это очень благодарен, — наступает тишина, прерываемая лишь шорохами одежды и мычанием сквозь скотч. Уилл трясёт головой, выкидывая из неё неприятные воспоминания из прошлого. — Я, кстати, тоже играю. Мой отец меня научил. Только он играет на рояле и фортепиано. Мне такие инструменты, к сожалению, не подошли, зато я отлично управляюсь со скрипкой, — Уилл достаёт чехол с инструментом.

По щекам Элисон текут слёзы. Логан сидит напротив неё, тихо мыча в скотч. Кожу на их запястьях стирают тугие верёвки.

— Я хочу, чтобы вы послушали одну композицию моего отца. Она вам понравится, обещаю. Она вам до смерти понравится, — мужчина криво улыбается, вставляет в уши беруши и надевает шумонепроницаемые наушники.

Руки невольно трясутся от напряжения, стресса и недосыпа. Недавно выпитое успокоительное навевает на мужчину противную сонливость, но Уиллу сейчас не до отдыха.

Нужно покончить с этим поскорее.

Уилл берётся за смычок и неуверенно начинает играть, устремив взгляд на новый листок, на который он аккуратно переписал ноты. Он старается думать о чём угодно, лишь бы не слышать то, что он играет, но он чувствует, как каждая клеточка его тела слышит эту музыку даже через беруши и наушники. Слышит и повинуется ей.

Не думать об этом, не думать об этом, не думать об это, не…

Чувство спокойствия вдруг накрывает его с головой плотным одеялом. В то же время хочется всё бросить, выкинуть скрипку, разгромить этот чёртов подвал, в котором он держит Элисон Уайт и Логана Джефферсона в заложниках в качестве своего маленького эксперимента, забиться в угол и громко разрыдаться. Такое чувство он испытывал после похорон Кэссиди. Но ведь всё уже хорошо, всё позади, так зачем волноваться понапрасну?

Какая-то часть разума Уилла в отчаянии пытается убедить его в обратном.

До острой боли Уилл кусает губу и играет активнее, резче, жёстче. Так, словно этим смычком он не водит по струнам, а перерезает этим противным маленьким детям горло, разбрызгивая горячие капли крови во все стороны и дико хохоча.

Его губы расплываются в довольной и какой-то даже облегчённой улыбке, когда загипнотизированные дети в отчаянии начинают биться головой об стол, расшибая себе мозги.

И правда, «на смертном одре»…