Этот неправильный мир

Уилл не может это больше терпеть.

Очередную ночь ему не дают уснуть мысли. Мрачные, жуткие, противные мысли, от которых Уилл покрывается гусиной кожей и в очередной раз задаётся вопросом, не спятил ли он. Мысли эти терзают его с того дня, когда им пришлось похоронить своего младшего сына, навсегда отчеркнув его от мира живых, потому что мертвецам в мире живых не место. Кэсси умер.

Кэсси умер…

Прошёл ровно месяц с тогосамогодня, ровно месяц назад они видели Кэсси живым в последний раз. И за этот месяц рана на душе даже не думает затягиваться. Она лишь растёт, кровоточит и очень-очень болит, напоминая о том дне, когда Кэссиди не стало. И последнее, что осталось от Кэсси, — его плюшевый Фредбер, на котором Клара вышила красными нитками его имя и с которым он не расставался, наверное, никогда, но пару дней назад к ним заглянул отец и сообщил, что они с Чарли закопали его в капсулу времени, потому что этого хотел Кэсси.

— За день до того… как всё случилось, — сказал тогда Юджин — отец Уилла, — Кэсси говорил Чарли жуткие вещи, словно он знал, что с ним случится завтра. И он сказал, что, если с ним что-то произойдёт, он хотел бы, чтобы его Фредбера закопали в капсулу времени, которую мы сделали с ним накануне. Это было его последним желанием.

Это было сродни удару под дых.

Последнее, что осталось от Кэссиди, этот мир — жестокий, неправильный мир — тоже забрал к себе под холодную, сырую землю, согревая в своих объятиях, и не отдаст он его уже никому и никогда, только если через много-много лет какие-нибудь дети из будущего не захотят покопаться в земле и не найдут это послание прямиком из прошлого и не присвоят себе, но сейчас этот Фредбер не принадлежит уже никому, потому что Кэсси мёртв.

Плюшевый Фредбер был его первым и единственным другом. Рацию Уилл вшил в мишку ещё перед тем, как подарить его Кэсси. Ребёнком он был очень необщительным, другие дети ему не нравились. Для него они были слишком… шумными, прилипчивыми, общительными. У Кэссиди никогда не было друзей, но для пятилетнего мальчика друзья были необходимы, как и всем детям его возраста, поэтому Уилл и вшил в игрушку рацию, через которую он от лица Фредбера и разговаривал с ним, был его другом и помощником. Кэсс рассказывал Фредберу всё: как прошёл его день, чем он занимался, о чём он думает и что бы он хотел сделать. Кэсси рассказывал своему другу свои самые сокровенные мечты и секреты. А ещё он рассказывал про Майка. Много, очень много, и отнюдь не самое приятное. От таких мрачных откровений маленького сына у Уилла болела голова. Он очень не хотел слышать что-то плохое о своём старшем сыне, особенно от его же брата, но перевоспитать Майка было невозможно. Он не всегда был таким, он просто таким вырос. Уилл давно потерял в памяти тот день, когда воспитание Майка свернуло не туда, но краем сознания он понимает, что виноваты в этом они с Кларой. Нельзя было полностью лишать Майка внимания только потому, что их младший сын родился немного не таким, как другие. Их дети заслуживают внимания одинаково.

От этих мыслей тошно, но тошнит не только от них. Уилла преследуют куда более жуткие и мрачные мысли, они крепко впились ему в мозг, гипнотизируют, лишают рассудка и затуманивают разум.

В какой-то момент Уилл осознаёт, что лицо Кэсси выцветает в его памяти, словно застаревшие фотографии в альбоме. Он с трудом вспоминает цвет глаз, форму лица и носа своего сына, мозг стирает воспоминания о его внешности, словно ненужную в его голове информацию, и от этого Уилл чувствует себя таким жалким и беспомощным, что хочется рвать и метать всё вокруг. Это нечестно, несправедливо, так не должно быть. Этого не должно было случиться, только не с Кэсси…

Уилл встаёт.

Клара не просыпается, продолжает тихо спать. За окном бушует ветер, стеной льёт прохладный сентябрьский дождь, а хмурые тучи тёмной завесой скрывают полную луну. Для Харрикейна такая погода очень несвойственна, подмечает Уилл, в темноте всматриваясь в будильник на тумбочке. Полвторого ночи. Завтра на работу. Шансов на хороший сон у него не остаётся, поэтому Уилл поднимается с кровати и идёт на кухню, чтобы попить воды. По дороге он вздрагивает, когда гром бьёт где-то совсем рядом. На мгновенье сверкает молния, и в её свете Уилл отчётливо видит чей-то силуэт. Маленький, низкий, сгорбившийся.

Силуэт Кэсси.

Уилл трёт глаза и смотрит по сторонам. Никого нет. Ему просто показалось.

— Мне просто показалось, — бормочет он.

Снова бьёт гром, и снова он видит силуэт, но уже в другом месте. У входной двери.

Затем он слышит голос, знакомый голос, который он узнает из тысячи.

«Папа… папа, помоги мне! Здесь так холодно… и страшно. Помоги мне, папочка!»

Уилл чувствует, как тело леденеет от ужаса и страха. Неподвижной статуей он стоит посреди коридора и думает, идти ли ему дальше на кухню или…

Выбор он делает быстрее, чем успевает подумать. Он срывает куртку с крючка, а из гаража берёт лопату. Выходит из дома и быстрым шагом направляется в, увы, знакомое место. Уилл промокает до нитки сразу, как ступает на улицу, но холод и дождь его не останавливают. Дорогу до городского кладбища он совсем не помнит. Очнулся он, уже когда копал сырую могильную землю. Окоченевшее тело сковывает противная дрожь, но Уилл не обращает на это внимания, продолжая своё богохульное дело. Он роет, копает, и наконец лопата ударяется о что-то деревянное. И Уилл знает о что именно. Он достаёт детский гробик, с трудом вытаскивает наружу. Мужчина тяжело дышит, ладонями опираясь о дрожащие колени, а пот смешивается с дождевой водой. Уилл снова берёт лопату и вскрывает ею деревянный ящик, словно давно затерянный сундук с сокровищами. В нос тут же ударяет сладковатый запах разлагающегося тела, а затем Уилл осознаёт, что совершенно не понимает, ради чего он сейчас только что это сделал. Побеспокоил мир мертвецов, побеспокоил Бога, побеспокоил вечный сон Кэссиди.

От вида разлагающегося тела сына Уилл срывается на плач. Он без всякой брезгливости прижимает иссохшее тело мальчика к себе и громко рыдает, словно малое дитя, но если бы кто-то сейчас увидел его в таком состоянии, то ни капли бы его не осудил за проявление эмоций. Он потерял сына, он потерял самое дорогое, что у него было. Это больно, это ужасно, это невыносимо.

— О-ох, Кэсси, — проглотив булькающий всхлип, бормочет Уилл. — Мальчик мой, как же так… как же так случилось. Мой дорогой Кэсси.

Плачет он долго, горько, навзрыд. А холодный дождь продолжает лить беспощадной стеной. В какой-то момент весь мир сужается в единственную точку света, коим был его любимый, милый, маленький Кэсси. Вот только точка эта оказывается не метафорическим оборотом. Уилл недоумённо отстраняется от хладного трупа и через иссохшую грудную клетку мальчика видит свечение. Мужчина трёт глаза свободной рукой и снова смотрит на точку, которая никуда не делась. Это галлюцинация? Уилл осторожно касается свечения и тут же отдёргивает руку, словно обжёгшись, но никакого ожога свечение не оставляет.

«Папочка, — снова слышит он этот до боли в сердце знакомый голос, — папочка, вытащи меня отсюда! Мне страшно. И холодно. Папа!

Голос замолкает, а Уилл, громко всхлипнув, снова обнимает мёртвого сына.

— Я вытащу тебя отсюда, Кэсс, обязательно!

Затем он закапывает тело обратно, пообещав сыну скоро вернуться, а теперь ему нужно возвращаться домой, отмыть от себя всю эту грязь, боль и сожаление и всё же попробовать немного поспать. Завтра будет новый день.

***

Спустя полтора месяца наступает Хэллоуин. Сэмми не любит Хэллоуин, потому что в этот день становится слишком людно и шумно. Не то чтобы он не любит проводить время в компании друзей, но в этот день людей вокруг становится непозволительно много для десятилетнего Сэмми Эмили. И он бы с радостью провёл этот день дома в компании игровой приставки, которую ему подарила тётя Джен пару лет назад на день рождения, но пропускать всё веселье ему, конечно же, не хочется, поэтому в этот день он нацепил дурацкий костюм (дырявую простыню на манер приведения) и явился вместе с Чарли в закусочную их отца. А вот Чарли Хэллоуин не любит вообще, даже костюм не надела, придя в привычном большом сером свитере, чёрной юбке, колготках и кедах, — но пошла с Сэмми только за тем, чтобы проследить за своим несносным братом. Порой Чарли ощущает себя старшей сестрой, несмотря на то, что родились они в один день. Но никто не виноват, что так исторически случилось, что Чарли умнее и разумнее своего братца-близнеца, но это как дар, так и проклятие.

В помещении шумно, чересчур шумно. Чёрно-жёлто-оранжевые хэллоуинские украшения, бумажные летучие мыши, паутины и ведьмовские шляпы пестрят по всему залу, из колонок разносится жуткая музыка, а вокруг шумят разодетые в уродские костюмы дети. Атмосфера жутко некомфортная.

Чарли хочет домой.

— Напомни, зачем мы припёрлись на этот шумный карнавал, если мы оба не любим шум? — хмуро уточняет Чарли, когда они входят в «Закусочную Фредбера».

— Потому что здесь всё веселье! — отвечает ей Сэмми. — Не будь такой ворчуньей, сестрёнка. Потусим здесь часик-другой, а потом пойдём колядовать.

— Ненавижу колядки, это тупо и слишком по-детски.

— Сюрприз, сестрёнка, но мы так-то тоже дети. Ой, это не Бетти с Майком там? — Сэмми указывает куда-то в толпу. Бетти, Майк и какой-то чернокожий парень (кажется, его одноклассник, один из его дружков) действительно оказываются среди веселящихся детей.

Упоминание Майка заставляет сердце Чарли совершить кульбит. Настроение, и без того паршивое, летит ниже плинтуса, пробив земную кору и падая в самое ядро. Она всё ещё не простила Майка за то, что он сделал с Кэсси, и не простит, наверное, никогда. Такое не прощается.

Но мысль о том, что Бетти тоже пришла, немного сбавляет градус раздражения. Чарли делает глубокий вздох, заставляя себя успокоиться, а затем обращается к брату:

— Пойду к Бетти, а ты тут сам по себе, дружище, лады?

— Ты меня бросаешь? — чересчур драматично ахает Сэмми.

— Да, бросаю на произвол судьбы, не натвори ничего и постарайся не пропасть без вести, — отсалютовав, Чарли направляется к подруге, морально готовясь к встрече и с Майком.

— Очень смешно. Дура! — обидчиво бросает ей напоследок Сэмми, но сестра его уже не слышит: та быстро скрывается в толпе, оставляя брата в одиночестве.

Сэмми остаётся один. Он оглядывается по сторонам, взглядом сканируя детей вокруг. Цветастые костюмы мелькают перед глазами, на большинство из них надеты маски, поэтому шансы на поиски знакомых лиц падают до нуля. Сэмми заранее договорился с некоторыми друзьями со школы встретиться здесь сегодня, но из-за дурацких костюмов найти их здесь кажется нереальным. Они ведь даже не сообщили, в каких костюмах они будут. Справедливости ради, Сэмми тоже этого не сделал, потому что даже не был уверен, в каком костюме он придёт, сварганив его на скорую руку в последний момент. Поэтому ни Сэмми здесь не найдёт своих друзей, ни друзья не смогут найти Сэмми. Печально, но попробовать стоит.

Сэмми принимается неловко бродить по залу, вглядываясь в каждого ребёнка в надежде найти здесь хоть кого-то знакомого. Удивительно, что из этой толпы Сэмми абсолютно никого не знает, хотя городок у них совсем маленький. Даже со школы он никого не узнаёт, хотя, вероятно, они все в дурацких масках, из-за которых лица совсем не видно. Отстой.

Поиски Сэмми прерывает толчок, от которого он, не удержавшись на ногах, падает на пол. Мальчик поднимает взгляд и видит СпрингБонни. Только сейчас он понимает, что аниматроники не стоят на сценах, в них сидят аниматоры и развлекают детей самостоятельно. Сэмми считает, что так даже лучше, чем нежели они бы весь праздник простояли на сцене, механически двигаясь в ритме танца и напевая песни.

— Ох, прости, малыш, не ушибся? — кролик помогает мальчику встать. Голос его из-под маски звучит немного искажённо и неестественно, а ещё очень-очень знакомо, но Сэмми не может понять, кого именно он так ему напоминает.

— Ничего страшного, простите, пожалуйста, — Сэмми поднимается с пола, отряхивая от цветастых конфетти свой дурацкий костюм призрака.

— Как тебя зовут, малыш? — интересуется кролик.

— Сэмми, Сэмми Эмили, и я не малыш, мне уже десять!

— Прошу прощения, Сэмми. Рад познакомиться, я — Весенний кролик — СпрингБонни!

— Я знаю, эту штуку, — Сэмми указывает на костюм, — сделал мой папа! Он здесь главный, поэтому закуски, напитки и игровые автоматы для меня бесплатные, представляете? — хвастается мальчик, гордо выпятив грудь и поставив руки на бока.

— Как здорово, Сэмми! — кролик слишком притворно хлопает в ладоши и встаёт на носочки. — Уверен, ты очень горд за своего папу! И, полагаю, для сына директора этого места полагается особый подарок.

— Особый? подарок?

— Подарок! Ты же любишь подарки, Сэмми?

— Люблю.

— Отлично! — Кролик выпрямляется и протягивает Сэмми руку. — Пошли, я отведу тебя в секретную комнату, о которой будешь знать только ты.

— Здорово! Только… у меня есть сестра, — Сэмми оглядывается по сторонам в надежде заметить знакомую чёрно-серую фигуру, но среди цветастых костюмов детей он её не находит. — Ей тоже полагается подарок.

— Конечно, вот только вряд ли мы сейчас найдём её в этой толпе. Предлагаю сначала вручить подарок тебе, а затем мы вместе с тобой найдём твою сестру и вручим ей подарок, идёт?

Сэмми какое-то время тратит на размышления. Чарли всегда была первее него. Во всём: в учёбе, в спорте, даже в играх на приставке, хотя она в них почти не играет! Она всегда была лучше него. Вероятно, думает Сэмми, ничего страшного не произойдёт, если в этот раз первым будет он. Он первым получит свой подарок.

— Договорились!

— Отлично, идём скорее!

Сэмми берёт кролика за руку и направляется вместе с ним в сторону тихих, одиноких коридоров, где детям нельзя находиться. А Сэмми можно, здесь ему можно всё!

Больше Сэмми никто не видел.

***

Сэмми пропал.

Эта новость прогремела на весь Харрикейн даже громче, чем смерть Кэссиди. Конечно, уже второй ужасный инцидент в «Закусочной Фредбера» за последние несколько месяцев, это не может остаться незамеченным. Журналисты и СМИ уже который день толпятся у дверей заведения в надежде выудить хоть крупицу информации по данному поводу у директоров компании, но ни Генри, ни Уилл пока не готовы давать какие-либо комментарии. С Генри всё понятно — он встревожен и напуган. Его сын пропал, его любимый Сэмми пропал без вести! В последний раз его видели здесь, в закусочной, в день Хэллоуина. Последним, кто видел его, — была его сестра Чарли, и она ненавидит себя за это. О чём она только думала, когда оставляла его одного среди этой толпы, где потеряться — как «дважды два»? Она же пришла сюда, как раз чтобы следить за ним, а в итоге она бросила его там одного на произвол судьбы неизвестному маньяку, похищающему детей!

Теории о неком маньяке разлетелись по городу с невероятной скоростью, и новость эту обсуждают все кому не лень. Этот инцидент знатно пошатнул репутацию заведения, но сейчас ни Генри, ни Уиллу не было до этого абсолютно никакого дела. Сейчас важно не это, сейчас важно — найти Сэмми! Любой ценой, чего бы этого ни стоило.

На какое-то время Генри отстранился от работы, посвящая всё своё время горю и самостоятельному расследованию, потому что полиция Харрикейна, как всегда, пинает балду. Уилл, конечно, знал, что полиция Харрикейна не компетентна ни в каких делах посложнее кражи чипсов из магазина, но от такого бездействия у него ой как чешутся руки набить в пюре самодовольную рожу шерифа Бёрка, которому абсолютно всё равно на то, что происходит в городе. Уилла это злит и в то же время заставляет всё больше осознавать свою беспомощность. Он ничего не может сделать, ничем не может помочь бедолаге Генри, который уже стоит на грани пропасти в депрессию. Уилл не позволит упасть ему окончательно, он обязательно ему поможет.

Только после того, как Сэмми поможет ему.

После ужасного Хэллоуина Чарли несколько дней провела в своей комнате, не желая выходить даже поесть, не говоря уже о посещении школы, но на четвёртый день ей всё же приходится вернуться на учёбу. Все смотрят на неё с глубоким сочувствием, даже парни постарше, без года старшеклассники с баскетбольной команды, которых Чарли всегда считала чёрствыми сухарями, смотрят на неё с сожалением. Чарли это раздражает. Ей не нужна жалость, не нужно сочувствие. Единственное, что ей нужно, — это чтобы харрикейновские копы наконец-то подняли свои задницы и начали делать хоть что-то, чтобы найти её брата. Разве она так многого просит?

Чарли не сразу замечает, как буквы и цифры в тетради расплываются неопрятными кляксами. Щёки намокли, а из носа течёт. Чарли ненавидит плакать, а плакать на людях — тем более. Для неё это унизительно. Никто не должен видеть её слабой. Не отпросившись у миссис Митчелл, Чарли вскакивает с места и выбегает из класса. Миссис Митчелл что-то кричит ей вслед, но Чарли её бестактно игнорирует. Перед глазами всё расплывается, коридор вдруг начинает сужаться, а шкафчики пляшут в хаотичном танце. На какой-то миг Чарли думает, что, вероятно, именно это видят люди под кайфом, но Чарли не под кайфом, она под горем, страхом и печалью. Не глядя, Чарли забегает в туалет, включает кран на полную и умывает лицо холодной водой. Посмотреть в своё отражение она не рискует, потому что боится увидеть в нём Сэмми. Они с ним чертовски похожи — конечно, они же близнецы. Она не желает видеть ничего, что могло бы напомнить о Сэмми, но какая-то часть её всё равно тянется к воспоминаниям о брате в мнимой надежде на то, что с Сэмми сейчас всё хорошо, что он в сейчас порядке и что скоро, совсем скоро его найдут и вернут домой и всё будет как прежде, но Чарли понимает, что как прежде уже не будет. Никогда.

Дрожащими руками Чарли сжимает бортик раковины, ноги предательски подкашиваются, а гул в ушах не прекращается. Нос неприятно заложило, а от слёз начинает гудеть голова. Сбившиеся дыхание под шум воды начинает выравниваться, и Чарли чувствует, как сердце в груди успокаивается. Слив раковины забирает в себя прохладную воду вместе со страхом и панической атакой. Шум воды заставляет мысли отдалиться куда-то на задний план, Чарли снова умывает лицо и выключает кран. Убирает влажные от пота и воды волосы назад и, наконец, решается посмотреть в зеркало. И снова чуть не плачет. В отражении она видит Сэмми. Напуганного, но такого родного и любимого. Чарли собирается снова разрыдаться, как вдруг слышит звук открывающейся двери.

В проёме замирает Майк.

— Эй! — вскрикивает Чарли, вдруг разразившаяся злостью. — Что ты здесь забыл? Убирайся отсюда!

Майк тупо смотрит на Чарли, не понимая, как отреагировать на эту ситуацию. Он выглядывает наружу и смотрит на дверь с другой стороны.

— Это мужской туалет.

И Чарли снова начинает рыдать.

— Просто оставь меня в покое!

Майк, собиравшийся тайком покурить во время урока, тут же забывает обо всём. Он чувствует себя немного неловко, словно он застал Чарли переодевающуюся в школьной раздевалке перед уроком физкультуры, а не плачущей в мужском туалете. Он понимает, что нужно что-то сделать, но здравая часть рассудка кричит об обратном. Чарли его ненавидит, и помощь и поддержка от Майка — последнее, что хочет сейчас Чарли. Но и оставлять её в таком состоянии совсем одной он тоже не может. Всё-таки они были какими-никакими… Нет. Друзьями они не были никогда. Они просто дети их отцов, дружащих со студенческих времён и перенёсших свою дружбу на своих детей. Вот только Майка это обошло стороной. Чарли дружит с Бетти, Сэмми дружил с Кэсси (как ужасно осознавать, что прошедшее время теперь актуально в обе стороны, ведь их обоих уже нет), а Майк… У него друзей никогда не было, единственный человек, которого он мог назвать своим другом, — Брайн Андерсон, чернокожий коротышка, совсем случайно и непонятно как затесавшийся в их хулиганистую компашку. С Брайном Майк познакомился только в средней школе, а вот Алекса и Джейкоба он знал с начальной школы, вот только их двоих он мог назвать друзьями с большой-большой натяжкой, но сейчас это уже неважно.

В последний раз он видел Сэмми в день Хэллоуина. Краем глаза он увидел его в толпе в дурацком костюме приведения. Майк вообще не хотел приходить на этот тупой праздник («Я уже давно с него вырос»), но Бетти уломала его прийти туда вместе с ней. Майк неохотно согласился, да и проследить за ней было бы неплохо (а то вдруг с ней случилось бы то же, что и с Сэмми?). Бетти в тот день была в костюме зомби-медсестры, а Майк не надел костюм вообще. На празднике Майк встретил Брайна (так же без костюма, пришедшего «просто повеселиться»). Затем к ним подошла Чарли, и они с Бетти отошли поболтать о своих девчачьих делах. А Майк остался с Брайном. Вообще они не договаривались, что придут, но раз уж встретились, то почему бы не провести этот день вместе? Краем глаза Майк следил за Бетти. А вот Сэмми в толпе он потерял.

И зря.

Пока Майк забвенно размышлял о том, о чём размышлять сейчас не стоит, Чарли расплакалась ещё сильнее.

— Да уйди же ты уже! — отчаянно кричит Чарли, от её крика стены туалета сотрясает громкое эхо. — И так тошно, ещё и ты припёрся! У-у-убийца!

Последнее было явно лишним.

Майк чувствует, как в груди что-то неприятно кольнуло, и неприятные воспоминания снова всплывают наружу. Майк так старался их забыть, запереть глубоко в подсознании и никогда больше не заглядывать в этот чулан вины и сожаления, но одно это слово, ненароком вылетевшее из уст Чарли, прорвало замок, и все чувства и воспоминания волной хлынули на Майка. Майк чувствует, что ещё немного — и тоже начнёт рыдать на пару с Чарли, но он парень, а парням нельзя плакать. Особенно при людях. Особенно при девчонке.

«Это был несчастный случай», — вдруг вспоминаются слова мистера Эмили.

«Но ты должен брать ответственность за свои действия», — вспоминаются слова отца.

«Это я во всём виноват», — вспоминаются его собственные слова.

— Чарли, — осторожно начинает Майк, медленно подходя ближе. — Я понимаю тебя. Мне правда очень жаль, что с тобой это случилось, и я тоже переживаю за Сэмми, — от упоминания имени брата у Чарли кольнуло в сердце. — Я очень хочу тебе помочь и…

— Мне не нужна помощь от убийцы!

— Чарли, ты же знаешь, что я этого не хотел, это был…

— Несчастный случай, ага, все так говорят, вот только я знаю правду.

Чарли вскипает окончательно. Вся боль и печаль вдруг сменяется яростью, взявшая над ней контроль и перевесившая чашу весов на себя.

— Я была там. Я видела, видела всё своими глазами! Видела, как ты засунул голову Кэсси в аниматроника, видела, как он плакал, видела, как ты смеялся! Тебе нравилось причинять ему боль, ты наслаждался его страхом, и что в итоге? Благодаря тебе его больше нет с нами. И после этого ты говоришь, что понимаешь меня? Убить брата и потерять его не одно и то же! Ты убийца, а я — нет, вот и вся разница, поэтому если ты ещё скажешь, что понимаешь меня, я… — Чарли не договаривает и снова рыдает навзрыд.

Её маленькое тельце содрогается в удушающих рыданиях. Слёзы рекой текут по раскрасневшимся щекам, Чарли закрывает лицо руками и плачет, плачет, плачет. Безутешно плачет, показывая этому жестокому, неправильному миру, что он с ней сделал, какую боль он ей причинил.

Майк замирает каменной статуей и смотрит на рыдающую Чарли, не зная, как ему поступить: позорно уйти или попытаться успокоить безутешную Шарлотту Эмили, потерявшую самое дорогое, что у неё было. Проконсультировавшись с каким-то внутренним механизмом, чья решительность по размерам не больше рыбьих мозгов, Майк делает решительный шаг вперёд и заключает Чарли в объятиях. Майк ожидает волну тумаков по спине, пинков и оскорблений, но девочка лишь прижимается к нему и громко рыдает парню в серую толстовку с логотипом баскетбольной команды средней школы Харрикейна, заливая её слезами и соплями, но Майку на это всё равно. Он осторожно касается спины Чарли холодными ладонями, медленно поглаживает, словно бродячую кошку, которую так боится спугнуть. А Чарли рыдает, рыдает, рыдает, не прекращая содрогаться и задыхаться в слезах.

— Сэмми-и… — громко всхлипывает Чарли. — Что же я бу-уду делать без н-него-о…

— Его обязательно найдут, Чарли, обязательно.

— Почему ты так у-уверен?

Ответа на этот вопрос Майк не знает и, вероятно, не хочет знать. Глубоко в душе Майк почти на сто процентов уверен, что вероятность того, что они когда-нибудь увидят Сэмми живым, не больше вероятности, что из куриного яйца вылупится индюк, но какая-то совсем маленькая часть сознания слепо надеется на хороший исход. Мнимая надежда немного ослабляет боль внутри, становиться чуть-чуть легче, но здравый смысл всё равно берёт верх над наивной надеждой.

Сэмми уже не вернуть.

Но вслух это Майк, конечно же, не произносит.

— Просто уверен, вот и всё. Надо думать позитивнее. Уверен, Сэмми хотел бы именно этого.

— Я… — снова всхлипывает Чарли, наконец, успокоившись, — я тебя ненавижу, Майк.

— Я тоже тебя люблю, Чарли.

И они продолжают стоять в мужском туалете в обнимку до конца урока.

***

Наступил новый год. И за эти месяцы произошло немало различных событий.

Уилл не выходит из мастерской уже второй месяц. Работает над каким-то очень важным проектом, а над каким — он никому не рассказывает. Говорит, это секрет. Уилл словно художник в порыве вдохновения, выплёскивающий все своим мысли и чувства на белоснежный холст, вот только в его случаи — это чертежи, металл и пластик. Работая над своим творением он светится ярче солнца, предвкушая результат и совсем позабыв о горе, тревоге и депрессии. Даже не психует, как было раньше, когда совершал какие-то ошибки, что в его ремесле явление не редкое. В мастерской он торчит всё свободное время, часто засыпая на рабочем месте посреди чертежей, инструментов и кучи мусора. Клара тут же начала беспокоиться за состояние мужа: вдруг он там выпивает в тайне ото всех или, не дай Бог! употребляет, но муж трезв и адекватен, разве что очень-очень уставший, но не лишённый былого азарта, с каким он начинал этот свой «секретный проект».

Тем временем Клара отвела Майка к психотерапевту. Депрессия его совсем не отпускает: он окончательно скатился в учёбе, перестал нормально есть и спать, а когда ему удаётся уснуть — его мучают ужасные кошмары, из-за которых он не высыпается ещё сильнее. Врач прописал ему некоторые лекарства от тревоги и бессонницы, а также назначил терапию раз в неделю. Майк это ненавидел, но желание вернуться в нормальное состояние перевешивает упрямство, поэтому приходится терпеливо проглатывать всё, что говорит ему этот мозгоправ. Тем не менее, лечение и терапия ему помогают, и теперь он перестаёт быть похожим на загнивший овощ. Начал лучше есть и спать, а оценки в школе старается исправлять. Как-никак, к экзаменам нужно готовиться заранее, и если он не хочет едва пройти за порог, как в прошлом году, нужно готовиться вдвойне усерднее.

Состояние Уилла в порыве вдохновения тоже начало улучшаться. Депрессия постепенно отступает даже без помощи психотерапевта, а тревога его практически не беспокоит.

Психолог Бетти также преуспела в лечении её травмы. Она больше улыбается, смеётся, играет в игрушки и ходит в школу. Её состояние сейчас намного лучше, чем было после тогосамогодня, что не могло не радовать её родителей и Майка. Особенно Майка. Чувство вины за то, что именно из-за него она так страдает не отпускает его и сейчас и не отпустит уже, наверное, никогда. И теперь он до конца своих дней будет винить себя в этом, даже если Бетти окончательно оправится от травмы, простит его и начнёт жить дальше.

А вот Майк совсем не уверен, сможет ли он жить дальше сам, или груз вины и ответственности до конца его дней будет якорем тянуть его на дно.

На новогодние праздники приезжал дедушка Юджин с, как всегда, дорогими подарками. Майку он подарил новую приставку, на которую тот давно пускал слюни (он не может отделаться от мысли, что он её не заслуживает), а для Бетти он достал большую, красивую вязанную куклу с тёмно-русыми волосами, карими глазами и одетая в зелёное клетчатое пальто и розовый берет.

— Она похожа на Чарли, — заметила тогда Бетти. — А я люблю Чарли, а значит, буду любить и её! — она обняла куклу, дед нервно закашлял, а Майк засмеялся.

Зимние каникулы Майк провёл с семьёй, хотя раньше он этого не любил. Они смотрели фильмы, гуляли в парке, разговаривали обо всём а свете (Уилл спрашивал куда Майк пойдёт после школы, а Клара — не нравится ли ему какая-нибудь девушка; с обоих тем Майк ловко соскочил, переведя их в другое русло).

Казалось, их жизнь начала налаживаться, они смирились с утратой, начали жить дальше и всё вернулось на круги своя. Если бы не одно «но»…

Сэмми так и не нашли, а поиски (весьма скудные и безрезультатные) прекратили, стерев галочку возле «без вести пропавший» и поставив возле «признан мёртвым».

Генри был в отчаянии. На время отсутствия Генри на Уилла свалились все дела, которыми раньше занимался Генри, поэтому работа сверхурочно быстро стало для него привычным делом. Целыми днями он торчал то на работе, то в мастерской, посвящая себя работе и своему «секретному проекту», о котором даже Генри не было известно ничего, но сейчас его это совсем не интересует. Сейчас его не интересует абсолютно ничего помимо расследования и поисков. А поиски зашли в тупик: все камеры в день Хэллоуина вдруг перестали работать, а записи за дни накануне безвозвратно удалены, и больше Генри не может сделать ничего.

Все эти месяцы Генри и Долорес жили в постоянном стрессе и тревоге, стали много ссориться, конфликт мог разгореться из-за любой мелочи, невольно они переносили свой негатив на Чарли. После разговора с Майком в школьном туалете ей стало немного (совсем-совсем немного) лучше, а градус ненависти к Майку постепенно уменьшался. В бессонные ночи Чарли много рефлексировала на этот счёт, анализировала, насколько мог позволить интеллект и уровень дедукции её возраста, и кое-что для себя поняла. Майк действительно сожалеет. Он не хотел этого делать, ему просто не хватало… внимания. Именно из-за его недостатка он и стал таким, и в голове Чарли отчётливо начали всплывать воспоминания. Мистер и миссис Афтон много проводили времени с Бетти, потому что она девочка, и с Кэсси, потому что он родился не таким как все и ему как никому требовалось больше внимания, а про Майка… они как будто забыли.

А ведь это было правда. Будучи единственным ребёнком Майк получал всё внимание своих родителей. Особенно от отца. Мистер Афтон учил маленького Майка читать, считать, кататься на велосипеде, показывал свои изобретения и аниматроников, которых они создавали вместе с отцом Чарли и Сэмми, которые на тот момент были ещё маленькими орущими свёртками. Когда родилась Бетти Майк стал получать внимание немного меньше, чем раньше, но радовало то, что большую часть времени Бетти занималась мама, а папа продолжал проводить с Майком почти всё своё свободное время, лишь ненадолго отвлекаясь на свою маленькую дочь, которую он любит ничуть не меньше Майка, но когда родился Кэссиди всё изменилось. Чарли не знает подробностей, знает только, что Кэсси немного отстаёт в развитии. Кажется, мистер и миссис Афтон называли это расстройством аутистического спектра. Чарли мало что понимала из этого, да и не хотела понимать. Тем не менее, не смотря на это Кэссиди был её другом и потерять его было для неё ударом.

Но ещё больнее было потерять её брата. О-ох, Сэмми.

Но кое в чём Майк был прав: Сэмми не хотел бы, чтобы Чарли по нему страдала. Не хотел бы, чтобы она мыслила пессимистично. Хотел бы, чтобы она продолжала жить дальше. Пусть и без него.

Чарли поднимается с постели, чтобы пойти на кухню и попить воды, на часах уже давно за полночь. На цыпочках, словно вор, ворвавшийся в дом без приглашения, она крадётся по коридору. Спускается на первый этаж, минует гостиную, заходит на кухню и замирает со стаканом в руке когда слышит голос.

«Чарли…»

Девочка резко оборачивается на голос, но никого не видит. Витиеватые занавески чуть трепыхаются от ветра из приоткрытого окна с прекрасными узорами, нарисованными морозом. Кухня покрыта полумраком, освещаемым только светом луны, выглядывающей из-под зимних облаков и просачивающейся сквозь щель занавески. Скорее всего, это был просто сквозняк, а воображение Чарли немного приукрасило реальность.

Чарли чувствует, как сердце забилось в бешеном ритме, готовое выпрыгнуть из груди, пробив рёбра. Дрожащие руки, продолжающие держать стакан, вспотели и похолодели, как и стопы в тёплых носках и мягких тапочках. Ей просто показалось, ей просто показалось, ей просто…

«Чарли», — раздаётся за спиной более громкий и отчётливый голос Сэмми.

Девочка вскрикивает, роняет стакан, тут же разбившийся вдребезги, и вжимается спиной в столешницу. Рядом никого нет, но Чарли чувствует чьё-то присутствие, чью-то призрачную ауру, обволакивающую всё пространство вокруг неё, сгущая воздух и делая его плотным настолько, что невозможно дышать.

«Помоги мне, Чарли, — просит, почти умоляет голос. — Здесь так холодно… и страшно. Чарли, я здесь совсем один. Чарли…»

И голос замолкает, когда в кухне включается свет.

— Чарли, детка, — в кухню входит до чёртиков перепуганный папа. — Что случилось? Ты не поранилась? Я слышал, как ты кричала.

Чарли трясётся как осиновый лист, дрожь унять никак не получается. Страх продолжает сковывать её крепкими цепями, разорвать которые невозможно, наверное, ничем. Даже папиными объятиями. Даже папиной поддержкой. Даже папиным присутствием.

Этот страх будет преследовать её вечно.

— Шарлотта, — шепчет Генри, наклоняясь к дочери и крепко обнимая. — Тебе приснился кошмар?

Чарли нравится, когда папа называет её Шарлоттой, и называть её так позволено только ему. Даже Сэмми не разрешалось. Никому, тем более тому парнишке Джону, с которым они пересекаются на математике, английском и литературе, и которому она, вроде как, нравится. Чарли всегда чувствовала, что у них с папой всегда была какая-то очень крепкая связь. Она знает, что родители их с Сэмми любят одинаково, но иногда складывается такое впечатление, что Сэмми больше сближен с мамой, а Чарли — с папой. Долорес всегда хотела мальчика, а Генри — девочку. Как же им повезло, что у них родились разнополые близнецы.

Вот только…

— Мне кажется, я лунатила. И мне… снился Сэмми, — наконец, произнесла Чарли, немного соврав. — Он звал меня. Он сказал, что ему очень холодно и страшно. Может быть он действительно жив и человек, который похитил его, прячет его где-то в холодном подвале? — на последнем слове Чарли всхлипывает.

— О-ох, Шарлотта, — Генри целует дочь в разгоряченный лоб и тут же хмурится. — Кажется, у тебя температура.

— Я в порядке.

— Наверное, завтра тебе стоит всё же отлежаться. Я позвоню миссис Митчелл, скажу, что ты приболела.

— Хорошо, — кивает Чарли и тут же переводит взгляд на осколки на полу. — Прости за стакан.

— Ничего страшного, Шарлотта. Давай я отнесу тебя в кровать, — Генри с лёгкостью поднимает дочь на руки, вызвав у неё лёгкий смешок, — а затем я всё уберу.

— Хорошо, спасибо, папа.

В ту ночь Чарли уснуть не смогла. Как и Генри.

«Помоги мне, Чарли! Здесь так холодно… и страшно. Чарли, я здесь совсем один. Чарли…»

На часах пробило семь утра, обычно в это время она просыпается и собирается в школу, но сегодня не этот случай. Она слышит, как в соседней комнате зашевелилась жизнь: мама с папой проснулись (только Генри не спал) и собираются на работу. Чарли уверена, что совсем скоро к ней заглянет папа и проверит её самочувствие, поэтому когда за дверью послышались шаги она ложится на кровать и притворяется спящей. Папа осторожно проходит к кровати Чарли и кладёт ладонь на лоб девочки (она с трудом заставляет себя не вздрогнуть). Удовлетворённый, Генри покидает комнату дочери, и Чарли открывает глаза.

Сегодня она ни с кем не хочет контактировать. Даже с папой, которого она любит больше всего на свете.

Чарли встаёт с кровати и подходит к детскому туалетному столику, заставленный детской косметикой, различными игрушками и шкатулочкой с украшениями, подаренные тётей Джен, которая в последний раз была у них в гостях, кажется, на их с Сэмми седьмом или восьмом дне рождении. В тот день она и подарила ей шкатулочку с украшениями. Чарли смотрит в зеркало и ожидает увидеть в отражении бледную, уставшую девочку десяти лет, но видит только бледного, уставшего мальчика десяти лет, так сильно похожего на неё.

«Чарли… Помоги мне, Чарли! Мне очень холодно».

Чарли в страхе зажмуривает глаза и закрывает ладонями уши, считает до десяти и открывает глаза — из зеркала на неё смотрит бледная, уставшая девочка десяти лет, так сильно похожая на её брата. Чарли всхлипывает и потной, мокрой ладошкой касается стекла, в мнимой надежде прикоснуться к своему брату, которого она только что видела. Но брата там не оказывается — только она. Девочка в отражении повторяет её движения, а затем всхлипывает в такт настоящей Чарли.

— Я найду тебя, Сэмми, обещаю…

***

Конец февраля выдался необычайно тёплым. Жизнь радует Харрикейн новым солнечным днём и запахом предстоящей весны.

Майк понуро плетётся домой в компании Брайна. Учитель физики влепил ему двойку за невыполненное домашнее задание, про которое Майк совсем забыл. Майк решительно планировал взяться за голову в этом учебном году и исправить неудовлетворительные оценки, но в магазин завезли новый комикс про супергероев. Поддавшийся соблазну Майк всю ночь провёл в комнате за чтением комикса, наслаждаясь сюжетом, рисовкой и запахом свежих страниц. По этой же причине Майк ещё и жутко не выспался, а не была бы физика первым уроком, он мог бы переписать домашку у Брайна (которую тот всё равно сделал на два, но сделанная на два домашка лучше, чем вообще не сделанная).

Рядом с Майком идёт Брайн, пинавший встречающиеся по пути камни, и что-то с энтузиазмом рассказывает, но Майк его совсем не слушает. Его голова занята абсолютно другими мыслями.

Сегодня день рождения Бетти.

Последнюю неделю Майк чувствовал, как противный червячок беспокойства копошится у него где-то в печёнке, прогрызает себе путь наружу и вытаскивая из глубин все его страхи и переживания. Майк думает только об одном: а если в день рождения Бетти с ней тоже что-то случится? Какой-нибудь несчастный случай. С Кэсси уже такой случилось, и…

«Нет, Майк, не думай об этом, не думай об этом, не думай…»

В прошлом году на английском им дали задание подготовить выступление на любую тему, и одна девчонка, круглая отличница и красавица школы, выступила с темой про психологию. Она с серьёзным лицом утверждала, что любые мысли материальны, и что если слишком много думать о чём-то, то это обязательно сбудется.

Майк тогда посчитал это каким-то бредом, но сейчас мысли об этом его пугают.

Если он будет слишком думать о том, что с Бетти может произойти что-то ужасное, то оно же не сбудется, так ведь? Это же просто мысли, а Майк не верит в божественную силу и самовнушение.

Ведь тогда бы Кэссиди каким-то чудом уже давно воскрес и всё снова стало бы как прежде.

— О чём задумался? — резко спрашивает Брайн, и Майк только сейчас осознаёт, что последние пару минут они идут в полной тишине. Брайн достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку, закуривает и предлагает Майку. — Из-за физики что ли? Не парься, пересдадим.

— Да это не из-за физики, — почти по-детски бубнит Майк и махает рукой. — Спасибо, я бросил.

— С каких пор? — удивляется Брайн, убирая пачку в карман потрёпанных джинс.

Майк тяжело вздыхает и прикрывает глаза, полностью отдаваясь воспоминаниям.

Это произошло за пару месяцев до тогосамогодня, кажется, было начало июня. Майк, пока родителей было дома, курил на чердаке, а за ним увязался Кэссиди. Надоедливой пиявкой он вцепился в брата, сидевшем на коробках с ненужным старьём и нудил.

— Майк, выброси это! Это же вредно! — просил его Кэссиди, Майк хотел что-то ответить, но тут же закашлялся сигаретным дымом. — Вот видишь! А вдруг ты чем-нибудь заболеешь? Мама говорит, что от сигарет может развиться рак лёгких!

— Да отвали ты от меня, Кэссиди! Я уже не ребёнок и я сам решу, что мне делать! — крикнул тогда Майк, взмахивая рукой, словно пытается отогнать от себя назойливую муху, жужжащую над ухом.

Мальчик опустил голову, его губы затряслись. Вот-вот заплачет.

— Ой, ну ладно-ладно, только не реви, прошу тебя, — сдался подросток и выкинул недокуренную сигарету в банку с окурками, которую прятал за одной из коробок на этом пыльном чердаке.

— Спасибо, Майк, — всхлипнул Кэссиди, размазывая подступившие слёзы по щекам. — Я не буду рассказывать маме и папе, но я надеюсь, ты когда-нибудь бросишь курить. Я ведь переживаю за тебя.

Майк почувствовал, как в груди потеплело, разлилось что-то сладкое и нежное, словно мёд, который мама давала Майку когда он болел. Майк не знал, как называется это чувство, но понимал только то, что это очень приятно.

— Ага, — буркнул Майк, сохраняя свой тон непреклонно бесчувственным и каким-то надменным, словно сделал Кэссиди огромное одолжение, — когда рак на горе свистнет.

— Раки умеют свистеть?

— Дурень, это поговорка такая, — беззлобно засмеялся Майк. — Вырастешь — поймёшь.

Майк спрыгнул с коробки, потрепал брата по волосам и спустился на второй этаж, оставляя мальчика одного. Надо выветрить запах сигарет, пока не вернулись родители. А Кэссиди так и остался посреди пыльного, душного чердака и думал о необычном свистящем на горе раке. Но в груди расплылось приятное тепло, ведь Майк пообещал ему бросить курить.

— Я бросил ради Кэссиди, — наконец признаётся Майк, открывая глаза.

Брайн протягивает понимающее «М-м», кивает и делает затяжку. Подбадривать он не умеет. В последний раз он пинает измученный камень, когда они останавливаются у дома Афтонов, который Майку больше напоминает склеп. Брайну он тоже приветливым не кажется. Такое ощущение, что после тогосамогодня тучи только над этим домом и сгущаются. Выглядит это весьма мрачно и пугающе.

— М-м, не хочешь зайти? — из вежливости предлагает Майк. — Думаю, родители будут не против.

— Не, спасибо за предложение, мне с мелкой надо сидеть, — как-то виновато тараторит Брайн, почесав затылок, но остаться в гостях у Майка он был бы очень даже не против, несмотря на гнетущую ауру афтонского дома.

— Ну ладно, тогда до завтра.

— Давай, до встречи, чувак.

Они пожимают друг другу руку, и Брайн направляется в сторону своего дома, а Майк остаётся один на пустой улице перед своим домом, который домом теперь и не ощущается вовсе. Дома его ждут мама, папа, дедушка Юджин и Бетти. Сегодня у Бетти день рождения, ей исполнилось десять лет. Занятия в школе у неё закончились раньше, поэтому сейчас она дома с семьёй и не хватает только Майка, вот только Майк так не считает.

«Без меня им будет лучше».

Угнетающие мысли хаотичным водоворотом кружатся в голове Майка, мешая нормально думать. Дышать вдруг становится тяжело, словно лёгкие вдруг сжал невидимый обруч. Перед глазами пляшут разноцветные круги, расплываются бензинными пятнами и утекают куда-то далеко-далеко за блёклый край сознания Майка. Весь мир, все звуки вокруг вдруг сжимаются в одну единственную точку, а затем гаснет и она, и паническая атака, наконец, отступает. Перед глазами больше не темнеет, сознание начинает приходить в норму, но конечности всё ещё дрожат от пережитого страха и стресса. У Майка порой и раньше (после тогосамогодня) случались приступы панической атаки, но такого сильного приступа у него не было ещё никогда.

Трясущимися руками Майк достаёт из рюкзака баночку с успокоительным и всухую проглатывает три таблетки. Горечь неприятно проскальзывает по горлу в пищевод. Через несколько минут Майк чувствует, как дыхание приходит в норму, а тремор в конечностях ослабевает. На место панической атаки приходит смертельная усталость, от которой хочется завалиться спать прямо здесь и прямо сейчас, но Майк этого сделать не может, потому что сегодня день рождения Бетти, на который его всё равно не ждут, но на котором ему нужно присутствовать, потому что она — его сестра. Единственная. Любимая.

«Я должен стать для неё хорошим братом, — уверенно размышляет Майк. — Когда, если не сейчас?»

Майк убирает лекарство в рюкзак и поднимает голову. Перед глазами всё та же картина: мрачный дом, подозрительные облака и тёмный силуэт на крыльце, стоп, что? Майк в ужасе отскакивает и зажмуривает глаза, а когда открывает — уже никого нет. Сердце Майка, только успокоившееся, вновь забилось как бешеное. Волосы неприятно липнут к лицу от пота. Майк старается не моргать и не отводить взгляд от крыльца, на котором только что видел силуэт своего (покойного) брата. Никого. В голову сам собой закрадывается вопрос: а вдруг он стоит прямо позади мне? Майк собирается с силами и резко разворачивается. Никого. Снова поворачивается к дому — никого.

Возле дома Афтонов не было никого, кроме напуганного Майка.

Майк стоит как вкопанный какое-то время, глубоко вздыхает и задерживает дыхание, считает до десяти, а затем медленно выдыхает. Находит в себе силы оторвать ноги от земли и заходит в дом. В нос тут же ударяет сладкий запах свежей выпечки. Бетти обожает булочки с корицей, поэтому отказалась праздновать свой день рождения без них.

Когда он проходит мимо гостиной до ушей доносится звонкий смех Бетти, и Майк невольно останавливается у двери. Смех сестры для него был райской музыкой. С тогосамогодня она почти не смеётся и не улыбается, но сейчас вокруг неё царит такая аура, словно всего этого кошмара никогда не было, и что если Майк сейчас откроет дверь, увидит, как именинница играет с младшим братиком, вместе смеются и уплетают приготовленные мамой булочки с корицей. От таких мыслей в груди Майка что-то приятно расплывается, а затем покрывается болезненными шипами, когда понимает, что этому не бывать, потому что Кэссиди больше нет.

И это только его вина.

Но смех сестры снова заставляет Майка расслабиться и вызывает у него лёгкую улыбку. Ему так хочется увидеть её: весёлую, радостную, счастливую Бетти, которая никогда не унывает и веселит всех вокруг. Она — его единственная сестра, которую он сам себе пообещал защищать от всего на свете.

Майк хочет сбегать в свою комнату за подарком, но он так боится, что пока его не будет эти полминуты, случится что-нибудь ужасное. Опять. Как и в тотсамыйдень. Навязчивые мысли коготками скребут по разуму Майка, ещё минута подобных мыслей — и он утонет в них с головой. Он так и не научился совладать с ними, и мысли эти свободно берут над ним контроль. Это ужасно, это страшно, это невыносимо.

И всё же Майк переступает через себя и заходит в гостиную.

— О, привет, Майк! — приветствует старшего брата именинница и машет ему рукой.

— Привет, Бетти, с днём рожде…

Майк запинается, увидев его. Мир сужается до силуэта маленького круглолицего мальчика с небесными, ярко-голубыми глазами. В руках он держит одну из кукол Бетти и выглядит он так невинно и беззаботно. Он выглядит ровно так же, как и несколько месяцев назад. Выглядит так, как отпечаталось в воспоминаниях Майка.

Майк уже не помнит, как оказался возле него, как прижал его к себе, как просил у него прощения. Всё накопившееся за эти месяцы бессвязным потоком вырвалось наружу. Всё внезапно замерло, слово кто-то поставил жизнь на паузу.

Заплаканный Майк отстраняется от мальчика и смотрит ему в глаза. Голубые глаза из пластмассы отражают лишь пустоту и глубокое безразличие, хотя на пластиковом, ненастоящем лице красуется улыбка, такая же ненастоящая. Глаза его и живые, и мёртвые одновременно.

Когда в голове Майка всё встаёт на свои места, стрелой мелькает мысль:

«Это не Кэссиди…»

***

Где-то Харрикейне, когда-то в будущем, от лица какого-то мальчишки.

Когда Фил спросил, почему я выбрал именно этот дом и именно это место для похорон какой-то бродячей кошки, которую случайно сбил Бен на своём красном велосипеде «Кэннондейл» с поломанными тормозами, я ответил: «Соответствующее место для соответствующего мероприятия». Впервые я побывал на похоронах когда мне было три года четыре месяца и ровно одна неделя и помню всё в мельчайших подробностях: неприятно моросящий дождь, мрачные тучи, свежая сырая земля, в чьих холодных объятиях лежит женщина, которая меня родила три года четыре месяца и ровно одну неделю назад. Назвать её своей матерью у меня уже тогда не поворачивался язык, ведь она бросила нас с отцом едва нам перерезали пуповину, навсегда отделив нас друг от друга, и за собой она оставила лишь красный след блёклых воспоминаний о ней.

Сейчас мне семь лет пять месяцев и три дня и это мои вторые похороны. Похороны какой-то бродячей кошки. Или кота, мы не всматривались. А этот заброшенный дом и впрямь выглядит весьма мрачно. Загнившая, проваливающаяся крыша, выбитые окна, заросший газон. Никто не знает, кому раньше принадлежал этот дом и что случилось с его жильцами. Или просто не хотят об этом говорить, словно это какое-то табу этого города. Тем не менее я посчитал, что похоронить этого кота именно здесь, на заднем дворе заброшенного дома возле старого, повалившегося дерева будет отличным решением. Почему-то меня тянуло именно к этому месту, словно магнит. К тому месту, в котором сейчас Фил и Карлтон копают яму: Фил большой садовой лопатой, а Карлтон — маленькой детской лопаткой.

А Бен тем временем не прекращает лить слёзы, прижимая к себе труп убитого им же животного.

— Мне так жаль, мне так жаль, — не прекращая вторит он, поглаживая кота по жёсткой, грязной, окровавленной шерсти.

— Да не трогай ты его, Бен! — кричит ему его брат Фил. — Он же грязный и наверняка больной! Кинь его пока на траву.

— Я виноват в его смерти.

— А может это девочка, — вставляет своё Карлтон.

Я молча наблюдаю за процессом, поглядывая на своих друзей по очереди, и с отвращением осознаю, что мне абсолютно всё равно на это мёртвое животное. Мне кажется, мне было бы так же всё равно, если бы убил его я. Мне противно осознавать это, ведь в моём возрасте уже давно должна была развиться эмпатия. Ну, может когда-нибудь потом. На это мне, если честно, тоже всё равно. И всё равно на то, что я чувствую или не чувствую.

Мои мысли прерывает удивлённое «Ой!» Карлтона.

— Кажется, тут что-то есть, — произносит он, отряхивая от своей находки сухую землю, словно археолог стряхивает кисточкой песок.

— Сокровища? — оживляется Бен, Фил качает головой.

— Коробка какая-то, — отвечает Карлтон и с трудом достаёт весьма большую, тяжёлую коробку из земли.

Мы, четверо мальчишек, мне семь, Карлтону шесть, а Филу и Бену девять, кругом столпились возле странной, покрытой землёй старой коробки, больше похожую на большую шкатулки или сундук. Может внутри и правда сокровища? Только Карлтон хочет её открыть, как замечает на ней замок.

— Вот же блин! — разочарованно восклицает он. — И как мы узнаем, что внутри?

— Не паникуй раньше времени, Карлтон, — спокойным голосом вторит Фил. — Если есть замок, значит где-то должен быть и ключ, верно?

— Хм, верно.

— Если бы я был ключом, куда бы я спрятался? — вдумчиво произносит Бен, отложив кошку в сторону. О ней (или о нём) он сразу же забывает.

— Не ключом надо себя представлять, а тем, кто его закопал, дурень, — конечно же не всерьёз ругается Фил на своего не слишком-то сообразительного брата.

Пока друзья что-то обсуждают, я подхожу к яме и копаюсь в ней детской лопаткой Карлтона. Как я и думал, ответ лежит прямо на поверхности. А точнее, под землёй чуть глубже, чем сама коробка. Какой смысл прятать ключ от чего-либо прямо вместе с этим же? Или этот таинственный кто-то хотел, чтобы мы её открыли? Друзья, не обращая на меня внимания, уже на повышенных тонах продолжают о чём-то спорить, а я тем временем молча открываю шкатулку и смотрю что внутри. Друзья, услышав щелчок открывающегося замка, тут же затихают и сталпливаются вокруг меня.

— Что там? Что там? — тараторит Бен.

— Это что, капсула времени? — удивляется Фил.

— Что такое капсула времени? — интересуется Карлтон.

Внутри что-то… странное.

Какие-то старые газеты, книги и журналы, тетрадка с нотами, старая скрипка (скорее всего уже не рабочая) и какие-то детские игрушки, подделки из засохшего пластилина и аппликации, похожие на те, какие мы с Карлтоном делали в детском саду. Друзья тут же похватали какие-то вещи: Фил книги, Карлтон подделки, а Бен — скрипку со смычком и попытался на ней поиграть (в уши тут же ударил громкий, неприятный скрип). А я взял одну из детских игрушек — выцветшего от времени старого жёлтого мишку в фиолетовых галстуке-бабочке и цилиндре. Нитки в некоторых местах разошлись, открывая плюшевые порезы, из которых торчит бледно-серый синтепух. На правой стопе игрушки красными нитками вышито «Кэссиди А». Пару лет назад, когда я ещё был в садике, я знал одну девочку по имени Кэссиди, но её фамилия начинается на «М», но никакой (или никакого) «Кэссиди А» я не знаю.

Вдруг я чувствую на себе чей-то пристальный взгляд и оборачиваюсь на старый дом. Краем глаза я замечаю чей-то маленький, тёмный силуэт. Силуэт какого-то мальчика.