Этот неправильный мир

12 августа 1983 года — день, когда всё началось. День, разрушивший судьбы десятков невинных людей и разделивший их жизни на «до» и «после».

День, в который была поставлена точка невозврата.

Последняя неделька выдалась настолько нервной и тревожной, что последние пару ночей Уилл нормально не спал. На них с Генри вдруг свалилось слишком много дел и забот, от которых голова шла кругом. За последнее время у них уволилось достаточно много сотрудников, особенно механиков — их не осталось вообще. Поэтому сегодня Уилл занят собеседованиями потенциальных рабочих, которых нужно срочно устроить в ближайшее время. Этого в планах Уилла не было вообще, потому что есть дела, казалось бы, намного важнее нудных интервью и бесконечной бумажной волокиты.

Завтра день рождения Кэссиди.

Подготовкой к празднику Уилл начал заниматься чуть ли не за месяц, потому что всё, по его мнению, должно пройти идеально. Ничто не должно испортить такой важный для его младшего сына день. Каждый год его дни рождения всегда что-то портило: то заболеет накануне, то плохая погода, то…

Майк.

С этим были проблемы. Всегда. Уилл невольно думает о том, что Майк ненавидит своего младшего брата, но всегда успокаивает себя тем, что у старшего просто переходный возраст. Все когда-то через это проходят, Уилл в его возрасте тоже знатно трепал нервы своему отцу. Поэтому Уилл молится всем известным ему богам, чтобы этот период поскорее прошёл. Пусть он и не верующий.

Одиночество Уилла прерывает постучавший в дверь Генри.

— Ну как у тебя тут дела? — весело интересуется он, входя в кабинет. — Как прошли собеседования?

Генри, как всегда, навеселе, полон сил и оптимистичен. Рыжие кудряшки после работы растрепались ещё сильнее, прямоугольные очки скособочены, а зелёная клетчатая рубашка помята и заправлена кое-как. Он никогда не стеснялся подобного неряшливого вида, в то время как Уилл всегда был одет с иголочки: чистая, глаженная фиолетовая рубашка, заправленная в чёрные брюки; лакированные туфли и жёлтый галстук-бабочка, гармонично дополняющая его вечно фиолетовый образ. Именно так, по мнению Уилла, и должен выглядеть совладелец детского заведения, но безобразному виду Генри большого значения Уилл не придавал. В основном всё-таки именно Генри работает в мастерской, а там уж точно не до красоты и аккуратности внешнего вида.

— Неплохо, — отвечает Уилл, складывая бумаги в толстую папку. — Нанял двоих людей: Джареда Уайта и Айзека Формана на должность механиков. Их нам сейчас позарез не хватает.

— А Дэвид Миллер? — поднимает бровь Генри. — Он вроде на должность охранника просился.

— Да, но мне он совсем не понравился: угрюмый и неопрятный вид, плохое резюме и не очень-то хороший послужной список. С прошлых мест его увольняли в основном за прогулы, периодические опаздывания и пьянство. Ты хотел бы, чтобы в детском заведении работал пьянчуга? Как ты вообще назначил ему собеседование? Ты хоть читал его резюме?

— Что ж, пожалуй, ты прав. Признаю, мой косяк, — Генри сокрушённо мотает головой, принимая всю вину на себя. — Кэсс всё ещё сидит в зале, не хочешь его проведать?

— Думаю, стоит, — соглашается Уилл и встаёт с кресла, разминая уставшие кости. — Полдня уже в зале сидит. Надеюсь, он там не скучает.

Кэссиди завтра исполнится семь лет, но за свои семь лет он так и не смог социализироваться в обществе. Уже с раннего детства он не проявлял желания общаться с кем-либо, предпочитая компанию самого себя и своих игрушек. Доктор его состояние называет селективным мутизмомСелективный (избирательный) мутизм — это одна из форм тревожных расстройств у детей. Это состояние расценивается как неспособность говорить в стрессовых ситуациях или в определённых социальных условиях.. В садике друзей у Кэссиди нет, но он немного общается с двумя ребятами: Элисон и Логаном. Это единственные дети, которых он пригласил на свой день рождения, но те так и не дали точного ответа, придут ли они вообще. Но Кэссиди сильно не расстроился, потому что, если честно, он вообще не хочет праздновать свой день рождения и был бы не прочь провести этот день дома в компании своей семьи. Кроме Майка. Майка он не любит. Майка он боится. И он был бы очень рад, если его в этот день не будет.

«Было бы славно, если бы его не было вообще».

Кэссиди ловит себя на мысли, что снова отвлёкся, и возвращается к чтению, прижав к себе жёлтого плюшевого мишку в фиолетовых шляпе и галстуке-бабочке. Завтра ему семь лет, но с чтением у него ужасные проблемы. Доктор говорит, что к этому возрасту дети уже способны читать достаточно быстро и правильно, а Кэссиди всё ещё читает с запинками и по слогам. Завтра у него должен быть очередной сеанс с логопедом, но его пришлось отменить по понятным причинам. Кэссиди думает о том, что лучше бы он сходил на сеанс, чем пытался делать вид, что ему весело в свой день рождения, который он не хочет отмечать.

Все окружающие его дети выглядят счастливо: они улыбаются и смеются, радуются каждому дню и из года в год с нетерпением ждут своего дня рождения и Рождества, чтобы получить подарки, повеселиться с друзьями и провести время со своей семьёй.

Кэссиди таким энтузиазмом, к сожалению, обделили.

Иногда ему кажется, что он неправильный. В такие моменты он думает о том, как бы жила его семья, если бы его не существовало. Наверное, они жили бы так же, только теперь не пришлось бы нянчиться с ним, как с малышом, не пришлось бы водить его по врачам и не понимать, что с их сыном не так. От таких мыслей глаза невольно заполняются слезами. Хочется сделать себе больно: Кэссиди кусает свои губы, расцарапывает кожу на руках, щипает себя, но это не помогает.

Кэссиди не знает, что с ним не так. И не хочет этого знать.

— Привет, Кэсс.

Мальчик вздрагивает от неожиданности и оборачивается на голос.

— Т-ты меня н-напугала, Ч-Чарли.

«Хорошо, что ты не Майк» — думает он, но произнести это вслух не решается.

— Прости, — девочка плюхается на диванчик напротив Кэссиди и шумно глотает коктейль из трубочки. — Сэмми притащил меня сюда, уже который час наигрывает в этих игровых автоматах, уже, небось, все рекорды побил.

— Ну, рекорды Майка ему не побить ни за что, — невесело усмехается Кэссиди, немного расслабившись.

— Это мы ещё посмотрим, — как-то по-злорадному смеётся Чарли. — Кстати о нём, он ничего не творил в последнее время? Не обижает тебя?

— Обижает. Он со своими д-друзьями вечно меня п-пугают. И дразнят. Фредбер говорит, они уж-жасны.

Чарли недоверчиво смотрит на мишку в объятиях Кэсси. Плюшевый Фредбер, которого ему подарили, когда эти игрушки ещё даже не вышли в продажу, — по словам Кэссиди, разговаривает с ним, но Чарли понимает, что это неправда. Игрушки не умеют разговаривать. Конечно, когда-то, когда Чарли была помладше, она тоже разговаривала со своими куклами в надежде, что они заговорят с ней, но прошли годы, Чарли выросла, перестала верить в Санту, Зубную Фею и Пасхального Кролика и поняла, что волшебства не существует. Но Кэссиди ещё ребёнок, и он это так же перерастёт. Чарли на это надеется.

— Что ещё он тебе говорит? — из приличия интересуется девочка.

— Ничего, — жмёт плечами Кэссиди, и Чарли понимает, что мальчик лжёт, но надавить желания не проявляет. — К нам недавно приезжал дедушка. Он рассказал мне про капсулу времени.

— Про штуку, в которую запихиваешь всякие вещи и закапываешь под землю, чтобы через много-много лет наши потомки её раскопали и узнали что-то о прошлом?

— Ага.

— Здорово. Я читала об этом в книжке. Я бы тоже хотела сделать что-то такое, но я бы не смогла попрощаться со своими вещами. Все они напоминают мне о чём-то. И я дорожу этими воспоминаниями.

— Даже плохими?

— Даже плохими. Они слишком ценны для меня, чтобы просто взять и закопать их под землю на много-много лет для кого-то там из будущего.

— А мне свои вещи не жалко. Всё равно я о них мало что помню, поэтому для меня они не имеют значения.

Кэссиди поднимает голову и смотрит в расплывчатое лицо Чарли, которое он помнит с большим трудом. Если бы Чарли была вещью, он бы ни за что не закопал её в капсулу времени, потому что Чарли он действительно помнит и ценит. И Бетти. И маму с папой. И…

…

Нет…

— Знаешь, — шёпотом произносит Кэссиди, наклонившись к подруге. Тон его вдруг становится серьёзным и каким-то пугающим, — если бы Майк был вещью, в капсулу времени я положил бы именно его.

Чарли повторяет его действия: наклоняется и понижает голос до шёпота.

— И почему же?

— Потому что Майк — единственная вещь, которая мне не нужна.

Чарли нерешительно кивает и чувствует, как от этих слов её пробирают мурашки. Конечно, Майк тот ещё говнюк, но Чарли никогда не думала о том, чтобы закопать его под землю. Хотя именно этого он, пожалуй, и заслуживает.

— Но мы с дедушкой закопали всякие ненужные вещи, которые не жалко, — Кэссиди выпрямляется и возвращается к прежнему тону, словно не произносил тех мрачных слов полминуты назад. — Дедушка положил различные газеты, книги, журналы, копию своих композиций и старую скрипку, на которой он не играет. А я положил некоторые старые игрушки, засохший пластилин и свои подделки из садика. Не думаю, что это именно те вещи, которые хотели бы увидеть наши предки, но это всё, что я могу им отдать.

— Потомки, а не предки, — с ноткой нравоучения поправляет его Чарли. — И твои подделки очень даже хорошие. Думаю, нашим потомкам было бы интересно на них взглянуть.

— Спасибо.

Между детьми замирает неловкое молчание. Чарли продолжает попивать коктейль, а Кэссиди со скучающим видом перелистывает страницы детской книжки, которую он раз сто перечитал от корки до корки, но так и не запомнил и половины содержания. Ему не нравится читать, потому что у него это не получается, а когда у него что-то не получается, он расстраивается, а расстраиваться он не любит. Но тем не менее читать ему нужно, ведь для того, чтобы что-то получалось, нужна практика. Много практики. А для этого нужно время. Много времени. Особенно для Кэссиди.

— Я не хочу, чтобы наступал следующий день, — мрачно бормочет Кэссиди, вызвав у Чарли недоумение.

— Почему?

— Потому что я не люблю свой день рождения.

— Почему?

— Потому что каждый год в этот день происходит что-то плохое. Завтра праздник будет проходить здесь, а они, — мальчик указывает пальцем на стоящих на сцене аниматроников, — пугают меня. И Майк это знает и дразнит меня за это. И пугает.

— Завтра твой день рождения, не думаю, что он сможет вытворить что-то ужасное.

— Эти аниматроники, — мрачно продолжает Кэссиди, — они жуткие. Они выглядят так, словно хотят откусить кому-нибудь голову.

— Не говори глупостей, Кэсс. Они очень даже милые. К тому же их создали наши отцы. А они никогда бы не сделали того, что пугало бы нас. Так ведь?

Кэссиди неопределённо жмёт плечами. А ведь Чарли правду говорит. Называя этих аниматроников жуткими, он невольно оскорбляет и обесценивает всё то, что папа и мистер Эмили делали для того, чтобы создать их. Кэссиди ничего не понимает в робототехнике, но знает только то, что это невероятно долгая, сложная и кропотливая работа, над которой они трудились днями и ночами. Они вдохнули в свои создания душу, а Кэссиди называет их жуткими… И теперь от этих мыслей Кэссиди чувствует себя виноватым.

Чарли встаёт из-за стола, забирая с собой недопитый коктейль.

— Пойду проверю Сэмми, надо бы ему уже закругляться, скоро в школу, а он до сих пор не подтянул математику. А ты не кисни давай, завтра твой день, и обещаю, это будет твой лучший день рождения. Уверена, твой папа хорошенько об этом позаботился.

Кэссиди ничего не отвечает, мрачно поникнув. От слов Чарли про школу ему стало вдруг очень грустно и тоскливо. Майк пошёл в школу в пять, Бетти — в шесть, а Кэссиди без одного дня семь, но в школу он пока так и не пошёл. Доктор предлагал его родителям перейти из садика на домашнее обучение, но они ещё думают. Его состояние пока не для очного посещения школы, хотя навыки в социализации ему было бы неплохо улучшить.

«Может быть, в следующем году».

«Может быть».

«В следующем году»…

Чарли какое-то время стоит, переминаясь с ноги на ногу, не зная, нужно ли ей сказать что-то ещё, но затем разворачивается и направляется к комнате с игровыми автоматами.

— Чарли, — вдруг подаёт голос Кэссиди, и Чарли останавливается. — Если завтра или… когда-нибудь ещё со мной что-нибудь случится, то… можешь, пожалуйста, с моим дедушкой положить моего Фредбера в капсулу времени?

— Что за глупости ты говоришь? — недоумевает Чарли. — Ничего ужасного с тобой не произойдёт, почему ты так…

— Пожалуйста, Чарли, — мальчик поднимает на неё глаза, полные слёз, страха и ужаса, словно он действительно уверен в том, что завтрашний день будет для него последним. — Пообещай мне.

Чарли стоит какое-то время в полной растерянности, превратившись в каменную статую. Кэссиди всегда был пессимистом: мало смеялся, не любил веселиться в шумных компаниях, часто думал о чём-то грустном и тревожном, жил в своём воображаемом мирке, из которого его порой сложно вытащить, но сейчас его поведение пугает Чарли не на шутку.

— Эм, ну, ладно?

— Спасибо, — грустно улыбается Кэссиди и возвращается к книжке, тут же забыв о Чарли.

Та стоит ещё какое-то время на месте, но затем разворачивается и устремляется на поиски брата. Этот разговор её знатно напугал и встревожил, в голове девочка делает заметку поговорить об этом с мистером Афтоном.

Кэссиди и сам не понимает, что именно он сейчас сказал, почему и для чего. Он часто сначала делает что-то и только потом думает. Контролировать он это не может, и порой он и сам пугается от своих действий. Им будто управляют, как какой-то марионеткой, дёргают за ниточки, заставляя делать и говорить то, что он не хочет. Иногда ему кажется, что у Майка такая же проблема, вот только Майк, кажется, думать совсем не хочет. Он не даёт отчёта своим действиям, пускает всё на самотёк и творит всё, что вздумается. Родители, конечно, ругают его и наказывают каждый раз, когда он переходит грань дозволенного, но Майка это никак не останавливает. Родители с томным вздохом в унисон называют это «переходным возрастом» или «подростковым периодом». Интересно, а сам Кэссиди тоже станет таким? А Бетти? А Чарли и Сэмми? А родители тоже были такими?

Так или иначе, ответы на эти вопросы Кэссиди знать совсем не хочет. Поживёт — увидит.

Кэссиди уже собирается возвращаться к своему весьма непродуктивному чтению, как его одиночество снова прерывается: в этот раз — его отцом.

— Как дела, Кэсс? — интересуется Уилл, присаживаясь рядом с сыном. — Читаешь? Молодец. Как успехи?

— Никаких, — обидчиво бубнит Кэссиди, со злостью захлопывая книгу, словно это из-за неё он такой неправильный. — Надоело читать.

— Доктор говорит, что не стоит себя заставлять, когда не хочется и не можется. Перенапряжение только вредит. Тебе стоит отдохнуть. Не хочешь поиграть с другими детьми? Большинство ребят сейчас резвятся в бассейне с шариками.

— Не хочу, — Кэссиди мотает головой. — Не люблю шум. А этот бассейн, он… пугает меня.

— Пугает? Вот как. И почему же?

— Майк сказал, что в нём обитает монстр, который поедает детей.

— Правда? Что-то не припомню, чтобы здесь пропадали дети.

— Майк сказал, что, когда монстр забирает детей, все про них забывают, словно их никогда не было. Может, у меня всё-таки были друзья, но монстр их забрал, и я тоже забыл про них?

— Да ладно тебе, Кэсс, — подбодряет его Уилл, приобнимая за плечи. — Ты же знаешь, Майк часто несёт глупости. Он просто хочет тебя напугать.

— Зачем он делает это? Он меня не любит?

— Любит, конечно. У него просто…

— Переходный возраст, ага, ты всегда это говоришь.

Уилл напряжённо поджимает губы, не зная, что ещё сказать сыну, чтобы хоть как-то приободрить. Кэссиди всегда был очень пессимистичным, и даже доктора не знают, в чём причина. Беременность Клары проходила хорошо, роды — тоже. Они заботились и ухаживали за Кэсси точно так же, как за Майком и Бетти. Но что в этот раз пошло не так — никто так и не знает.

— Может, всё-таки хочешь порезвиться в бассейне с шариками? Уверен, тебе понравится. Я могу пойти с тобой.

— Не знаю, — жмёт плечами Кэссиди. — Мне страшно.

— Не надо бояться, — Уилл, улыбнувшись, кладёт руку на плечо сына и уверенно смотрит ему в глаза, словно стараясь наделить его своими смелостью и оптимизмом. — Пошли, тебе обязательно нужно развеяться. К тому же завтра твой день рождения.

— Ага, точно…

Они встают и направляются к комнате с бассейном с шариками, оставляя недочитанную детскую книжку на столе в безмятежном одиночестве.

Детей оказывается действительно много. С полторы дюжины ребят резвятся в бассейне, разбрасывая разноцветные пластиковые шарики во все стороны. Кто-то наступает на них, продавливая и оставляя вмятины, но все продолжают бегать и играть, оставаясь такими же радостными и беззаботными. От шума у Кэссиди начинает кружиться голова.

Они подходят к бассейну, и Кэссиди чувствует, как страх тугим узлом сжимается где-то в груди. Под красными, жёлтыми, зелёными, синим шариками точно-точно прячется монстр, о котором говорил его старший брат. Он часто его пугал различными монстрами и чудовищами, но всё в итоге оказывалось простой выдумкой. Может, «бассейный» монстр — тоже плод его безумной фантазии? Ему бы с такими идеями книжки писать, но его книжки Кэссиди не станет читать даже под дулом пистолета.

— Ну что, Кэсс? — интересуется Уилл, подойдя ближе к бассейну, и останавливается, когда видит, что Кэссиди каменной статуей стоит посреди комнаты, не решаясь сделать и шагу.

Мимо ребёнка пролетают цветные вихри резвящихся детей, абсолютно не замечающих испуганного ребёнка. Он стоит, обнимает плюшевого Фредбера и испуганными глазами смотрит куда-то вперёд — в самую глубь устрашающего разноцветного бассейна. Кажется, что у него нет дна, он необъятен и бесконечен. Интересно, сколько детей этот монстр утащил в свои глубины?

— Кэсс, — тихо произносит Уилл, молчит какое-то время, а затем уверенно, воодушевлённо восклицает: — Давай я зайду первым! А ты за мной.

— Даже не знаю, пап, — неуверенно бормочет мальчик, переминаясь с ноги на ногу, сильнее прижимая к себе плюшевого мишку. — Мне это не нравится.

— Всё будет в порядке, просто делай как я, — Уилл встаёт на бортик бассейна, поворачивается к нему спиной, к Кэссиди — передом и уверенно произносит: — Здесь нечего бояться. Просто делай, как я, — расставляет руки в стороны и спиной падает в кучу разноцветных шариков, разбрасывая их во все стороны.

Дети вокруг начинают весело смеяться, а Кэссиди вздрагивает от пластикового всплеска, но продолжает неподвижно стоять на месте. Проходит секунда, пять, десять, полминуты, минута… Кажется, миновала целая вечность, но папа так и не всплывает наружу. И признаков жизни не подаёт.

— Папа? — испуганно зовёт его Кэссиди, неуверенно делая шаг вперёд, пытаясь заглянуть внутрь устрашающего бассейна. — Папа, ты в порядке?

Шарики, на которые приземлился отец, не шевелятся. Кэссиди чувствует, как замирает сердце, а на глаза наворачиваются слёзы.

— Папа! — кричит мальчик, роняет Фредбера и, забыв о всяком страхе, бросается в бассейн.

Трясущимися руками копошится в разноцветных шариках, они летят во все стороны, стукаясь друг о друга, но Кэссиди этого не слышит. Не слышит и детский смех вокруг, весёлой какофонией обволакивающий напуганного мальчика. Кэссиди гребёт шарики, стараясь нащупать тело своего папы. И нащупывает!

— П-папа! Папа! Папочка! Ты во порядке?

Детские ручки пытаются приподнять тяжёлое тело, но сил (почти) семилетнего, хиленького мальчишки совершенно не хватает. Кэссиди не замечает, как по щекам катятся слёзы, а сердце отбивает бешеный ритм.

— П-папа!

— Кэссиди? — сзади раздаётся голос мистера Эмили. — Кэссиди, что случилось?

В этот момент мальчик замечает, что детский смех стих, а дети в растерянности смотрят на произошедшее. Вся эта ситуация знатно напугала веселящихся ребят.

— М-мистер Эмили! — слёзно кричит Кэссиди. — М-мой папа, он… его утащил… м-монстр утащил его! Пытался ут-тащить, он…

Генри подбегает к бассейну, прыгает в шарики и с лёгкостью достаёт неподвижное тело друга.

— Уилл! Уилл! Уильям!

Дальше всё как в тумане.

Кэссиди очутился спустя какое-то время в комнате отдыха.

На диване лежит едва пришедший в сознание Уилл, на лбу у него полотенце, смоченное холодной водой. Лицо кажется бедным, а щёки горят.

— Что с тобой случилось, дружище? — встревоженно спрашивает мистер Эмили, подав другу стакан с водой. — Кэсси сказал, с тобой всё было в порядке, а затем ты упал в бассейн и потерял сознание. Ты точно хорошо себя чувствуешь?

— Сейчас, ну, так себе, — тихо бормочет Уилл, осторожно приподнимаясь с дивана. Генри сразу же подрывается ему помочь. — Но до этого я и вправду чувствовал себя хорошо, — и Уилл залпом выпивает воду. Стакан дрожит в трясущихся руках, и немного проливается на диван и рубашку.

— Возможно, ты просто переутомился, — не прекращает Генри. — Когда ты нормально спал в последний раз?

— Всё в порядке, Хен, правда, — присев, Уилл чувствует небольшое головокружение, в глазах всё вдруг плывёт, но вскоре становится лучше. Он смотрит расфокусированным взглядом на сына и виновато улыбается. — Прости, Кэсси, я не хотел тебя напугать. Похоже, папочка и впрямь немного устал.

— Главное, чтобы тебе стало лучше.

— Именно, — подтверждает Генри, и Уилл усмехается.

— Конечно. Ну что, Кэсси, поехали домой?

— Ты точно в состоянии водить машину? — не унимается Генри. — Может, подвести вас? А то не дай бог за рулём снова сознание потеряешь!

— Не волнуйся, дружище, мне уже лучше.

Кэссиди чувствует, как страх начинает постепенно отступать, но червячок беспокойства всё же поселяется где-то глубоко внутри. Противный, мерзкий, не дающий покоя. Кажется, он будет преследовать его до конца жизни.

Вот только жить Кэссиди остаётся недолго — всего один день.