4 часть.
Было лето. Жаркое, душное,такое, когда воздух превращается в вату, а жить не хочется вообще. Солнце плавило асфальт, и город задыхался в собственном мареве. Региональные соревнования, полуфинал. Кастерской тогда было шестнадцать. Злая, голодная до побед, уверенная, что после этого турнира её заметят, возьмут в сборную области, и жизнь наконец покатится в гору. Туда, где нет серых будней, где только свет ярких ламп, запах ринга и крики толпы.
Именно тогда и появились ставки. Ей нравилось, что люди ставят на неё. Как голодные звери, они затаив дыхание ожидали её побед. Каждой, словно это была битва не за очки, а за жизнь. А она всегда побеждала. Это её призвание, везде быть единственной и лучшей. Она в это верила так сильно, что мир вокруг сужался до размеров ринга экрана с её именем. А деньги, которые сыпались с каждой ставкой, стали золотым билетом в хорошую жизнь. На случай, если она останется одна.
Соперницу звали Алиса Ковальчук. Тоже шестнадцать. Тоже из спортклуба на другом конце города. Тоже с характером, который не лез ни в какие рамки. Дикая, колючая, с взглядом, который обещал боль. Фея встречалась с ней на турнирах раньше. Победы над Алисой не пахли триумфом,они пахли кровью, потом и скрежетом зубов. Алиса была сильной.С ударом, от которого даже защитный блок пробивало до костей, а потом ныло ночами.
Тот бой был особенно жёстким. Три раунда, полных взаимной ненависти. Они не дрались,они пожирали друг друга. Каждый удар впитывал в себя годы тренировок, бессонные ночи, страх провала и голод признания. Фея выиграла по очкам. Судьи отдали победу ей с небольшим, почти неприличным отрывом. В ринге Алиса сдержалась,только сплюнула на настил, когда объявили результат, и отвернулась. Мерзкий поступок. Но Кастерской было плевать. Она опять единственная. Лучшая из лучших. Вечная.
А после, на парковке за спорткомплексом, всё пошло прахом.
Ночь уже наливалась за плечами зданий. Фея вышла через чёрный ход, чтобы не сталкиваться с журналистами и болельщиками. Её силуэт растворился в сумерках, как она любила незаметно, быстро, без следа. Хотела просто дойти до машины родителей, которая ждала у дальнего выхода, сесть и уехать. Спрятаться в салоне, нажать на музыку погромче и забыть этот день. Но успев сделать только несколько шагов.
Ее окликнули.
— Кастерская, стой.
Алиса вышла из-за бетонного блока, как призрак из детского кошмара. Окружённая тремя подружками, такими же злыми, такими же голодными до крови. Фея остановилась. Сердце пропустило удар, но она не подала виду.
— Чего тебе? Автографы не даю.— спросила она устало. Бой отнял все силы, всё тепло, всё желание даже разговаривать.
— Чего мне?—Алиса усмехнулась, подходя ближе. Её глаза горели. В них было что-то затравленное и одновременно радостное. Радость хищницы, загнавшей добычу в угол. — Правды мне, Кастерская. Судьи тебя засуживали. Все знают, что я должна была выиграть. Но ты же звезда,вот тебе и отдали победу. Ставок на тебя больше. Всем хотелось чего-нибудь да получить.
Фея вздохнула. В груди заныло. Там, где после последнего раунда всё ещё гудели рёбра.
— Ты проиграла, потому что у тебя техника хромает.—ответила она, не желая ввязываться. — Иди тренируйся. А не деньги мои считай.
Алиса рассмеялась. Смех был острым, как битое стекло.
— Ах, у меня техника хромает?—она обернулась к подружкам, и те захихикали, подаваясь вперёд, как стая. — Слышали? У меня техника хромает. А у её приемных родителей, видимо, тоже что-то хромало, раз они такое себе завели. Ты у них в качестве котенка или собачки? Даже имя дали как животному. Весело, однако.
Фея молчала. Внутри начинало трясти. Мелко, противно, как перед первым боем.
— А поведаешь всем, зачем столько денег откладываешь?—продолжала Алиса, наклоняя голову. — Боишься, что котёночек скоро окажется на мусорке?
Фея замерла. Воздух вокруг стал вязким, как смола. Как те удары Алисы, от которых болело потом неделями.
— Что ты сказала?—голос стал тихим. Почти беззвучным. Таким, каким говорят перед тем, как взорваться. — Что ты сука сейчас сказала?
— Я сказала.—Алиса сделала шаг вперёд. Её ухмылка растянулась во весь рот, обнажив зубы,белые, хищны. — Что твоя приёмная мамаша, наверное, очень старалась, чтобы вырастить такую высокомерную тварь. Жалко, что у неё ничего не вышло. Ты такая же никчёмная, как, наверное, биологические родители. Вот они и выкинули тебя. Потому что ты никому не нужна, Кастерская. Даже родная мать тебя бросила. Не удивлюсь, если и эти вышвырнут.
Мир рассыпался.Откуда те вообще об этом узнали? Сколько еще людей об этом знают? В голове хаус,мысли путаются. Она не заметила,как Алиса замахнулась и нанесла удар. А позже и
Фея не помнила, как нанесла первый удар. Не помнила второго, третьего, десятого. Только ослепительная вспышка в голове,белая, ревущая, похожая на взрыв, а потом темнота, пульсирующая в такт собственному сердцу.
Помнила только, как очнулась уже после.Стоя над Алисой. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони до крови. А вокруг—крик. Сплошной, многоголосый, похожий на вой. Кто-то тянул её за плечи. Кто-то вырывал телефон, снимавший происходящее. Алиса лежала на асфальте с разбитым лицом. Губа рассечена до мяса, под глазом образуется огромный синяк, из носа текла кровь. Тёмная, густая, страшная. Она не двигалась. Только смотрела вверх белыми от шока глазами и тихо, по-звериному стонала. Так скулят раненые звери, когда сил нет даже на крик.
— Ты её убила!—закричала одна из подруг. Голос срывался на визг.
Фея посмотрела на свои руки. На костяшках кровь. Не её. Тёплая, липкая, чужая. Мир качался, как после жёсткого нокдауна. Всё плыло, расплывалось, теряло очертания.
Приехала скорая. Потом полиция. Потом родители, которые примчались на парковку, когда им позвонили, и увидели дочь, стоящую над окровавленной соперницей в окружении полицейских,таких равнодушных, таких чужих.
Лицо мамы в тот момент Фея не забудет никогда.
Не страх. Не отвращение. Не гнев.
Боль.
Такая глубокая, такая всеобъемлющая, что Фея почувствовала, как её собственное сердце разрывается на куски медленно, беззвучно, без наркоза. Мама смотрела на неё так, будто перед ней стоял не её ребёнок, а чужой, страшный, неузнаваемый человек.
— Феечка, неужели это ты?—тихо спросила мама. В её глазах стояли слёзы. Тяжёлые, медленные, как ртуть. — Как такое могло случиться?
Фея не могла ответить. Горло сдавило невидимой рукой — той самой, что потом затянет петлю.
Потом были недели ада.
Дисквалификация на год. Она могла тренироваться только одна. Без спаррингов, без тренера, без запаха зала, который заменял ей воздух. Пустой ринг, эхо собственных шагов, груша, равнодушно встречающая её удары. Слухи, поползшие по всему спортивному сообществу, обрастали деталями, как снежный ком, который уже не остановить. «Кастерская избила соперницу до потери сознания». «Кастерская — психопатка». «Кастерскую выгнали за агрессию вне ринга». В интернет слили видео, ту самую запись, которую сделали друзья Алисы. Фея не смотрела его. Не могла. Но представляла. Каждую ночь представляла. Там она, бьющая лежачего человека снова и снова, пока её не оттащили. Там ее поливают грязью. Но никто.
Никто не спросил, что сказала Алиса. Никого это не волновало. Потому что избивать соперницу после боя—это табу. Это конец карьеры. Это клеймо, которое остаётся навсегда, въедается под кожу,будто след от ожога— остаётся, даже когда боль утихнет.
Фея тогда не плакала.
Не при полиции, где её допрашивали как преступницу. Не при тренере, который смотрел на неё с таким разочарованием, что лучше бы ударил. Не при родителях, которые пытались говорить с ней, но натыкались на стену.
Она сидела в пустой комнате, смотрела на стены и не понимала, как можно было сделать то, что она сделала. Как можно было позволить словам одной девушки уничтожить всё. Годы тренировок, шрамы на рёбрах, выбитые зубы, мозоли на костяшках, мечты, будущее. Своё имя. Себя.
Так прошло пятнадцать дня.
Пятнадцать дней, полные молчания, гнёта, боли. Каждый день она засыпала и просыпалась в одном кошмаре, который не заканчивался. Он сжирал её, высасывал всё живое, что осталось. Сначала ушёл сон. Потом аппетит. Потом желание двигаться, говорить, дышать. А когда не осталось ничего. Ничего, кроме пустоты внутри, звенящей, как разбитый колокол, Кастерская не вытерпела.
Она сдалась.
Впервые в жизни — сдалась.
Фея зашла в ванную. Закрыла дверь. Села на холодный кафельный пол. Плитка обжигала холодом даже через джинсы. Неживым холодом, который обещал покой. Она почти не чувствовала. Тело стало чужим, ненужным, отработанным материалом.
Петля из полотенца, накинутая на трубу под раковиной. Махровая ткань, такая обычная, такая безобидная на вид. Фея смотрела на неё долго может, час, может два. Время остановилось. Растворилось.
Она слышала только своё дыхание хриплое, рваное и стук сердца, который, казалось, отбивал последние такты. Словно метроном.
«Ты никому не нужна».— звучали в голове слова Алисы. — «Даже родная мать тебя бросила».
Фея закрыла глаза. Перед ними встало прошлое. Не её, а чужое, нарисованное. Рука, которая разжимается. Чьи-то шаги, удаляющиеся навсегда. Крик, который никто не услышал.
«А приёмные тоже выкинут, как шавку. Готовься».
Она открыла глаза. Встала. Взяла полотенце.
Затянула петлю.
И закрыла глаза.
В этот раз—навсегда.
Родители вернулись быстро. Наверное, что-то забыли в суматохе последних дней ключи, телефон, деньги. Сразу осознали, что что-то не так.Весь дом окутывал мрак, а тишина была удушающей. Слишком тихо. Не бывает так тихо, когда дома кто-то есть.
Мама зашла в комнату Феи и увидела записку на столе. Белый листок, сложенный пополам. На нём детский почерк, который она узнала бы из тысячи.
Пробежав по строчкам глазами, она не закричала. Не заплакала. Только крикнула мужу.
— В ванную! Бегом в ванную!
И сама ринулась туда же, срывая ногти о ручку двери.
В ванной отец Феи уже стоял на коленях рядом с ней. Огромный, сильный, всегда несгибаемый мужчина, а сейчас беспомощный, как ребёнок. Он не решался прикоснуться. Боялся, что она рассыплется. Боялся, что это не сон.
Мама не кричала. Она не паниковала. Она просто зашла, села рядом на холодный кафель и крепко обняла Кастерскую. Медленно, почти не касаясь, она начала поглаживать её по волосам.
Её сердце стучало так, словно выпрыгнет сию же секунду.
— Доченька.— сказала мама охрипшим, чужим голосом. В нём слёзы смешались с нежностью, боль с любовью, ужас с надеждой. — Ты самый желанный и лучший ребёнок. Нет! Ты—мой ребёнок. Не по крови. По сердцу. Мы любим тебя с отцом и будем продолжать это делать всю нашу жизнь. Ты—частичка нас. Частичка, понимаешь? И если ты уйдёшь,я умру вместе с тобой.
Пауза. Тяжёлая,как гранит.
— Ты этого хочешь?
Фея не хотела. Она никогда не хотела смерти родителей. Только своей . Но сейчас, когда мама произнесла эти слова, что-то щёлкнуло внутри тихо, жалобно, как ломается спичка.
Она перевела взгляд на папу. И увидела там ужас. Настоящий, живой, мужской ужас, которому не место в глазах того, кто всегда был её стеной. Её отец, скупой на эмоции, никогда не плакавший при ней, сейчас просто сидел и не мог пошевелиться. Словно земля ушла из-под ног у самого сильного человека в её жизни.
А потом он наклонился, поцеловал её в лоб сухими,дрожащими губами и заговорил.Он говорил медленно, с паузами, будто выдавливал из себя каждое слово, а они ломались на полпути.
— Фея, помнишь в детстве... Мы всегда смотрели бокс. А потом ты вставала посреди комнаты и начинала повторять движения. Босиком, в пижаме, с растрепанными волосами. И говорила, что станешь самой крутой боксершей. И мы с мамой будем гордиться.
Он замолчал. Сглотнул. В его глазах блеснуло то, что он прятал столько лет.
— Так вот.— его рука легла на её спину, медленно, боязно, и вдруг сжала крепко, по-живому, словно она могла испариться в любую секунду. — Я горжусь тобой, моя девочка. Моя маленькая синеволосая глупышка. Ты для меня спортсмен номер один. И я всегда буду за тебя. Всегда. Поэтому, пожалуйста. Больше не делай так. Если тебе когда-нибудь понадобится наша помощь, поддержка, или ты просто усомнишься в нас,просто скажи.
Маленькая дорожка влаги осталась на его глазах. Прозрачная, непривычная, такая человеческая.Сейчас её суровый, строгий и вечно молчаливый папа был тем, кто вселил в неё надежду.
Она разрыдалась тогда.
Впервые за много лет. Впервые с самого детства. Плакала так, как не плачут даже маленькие дети. Навзрыд, с хрипом, с громкими, неприличными всхлипами, выплескивая из себя всю боль, которую копила годами. И всё равно её не хватало. Боль была больше, чем слезы. Боль была больше, чем она.
Мама гладила её по голове и что-то шептала. Что-то тёплое, бессловесное, материнское,а отец сидел рядом.
Они просидели так почти до полуночи. Не говоря ни о чём важном.Они и вправду вселили в неё надежду и желание жить. Вернуть в прошлое,не умеют даже самые любящие родители.Они дали будущее,то что нужно сильнее.
Но петля осталась.
Она поселилась на горле Феи в ту ночь в ванной и не уходила до сих пор. Тонкая, невидимая, но всегда натянутая. Даже в самые светлые моменты. Даже когда она улыбалась. Даже когда, спустя год, она снова выходила на ринг под крики толпы, под свет софитов, под запах канифоли и крови.
Петля не уходит.
Она просто ждёт.
—————————————————————
Кастерская открыла глаза.
Она не помнила, когда именно закрыла их. Время здесь, на краю заброшенного поля, текло иначе тягуче, словно замёрзший мёд, или вообще останавливалось, позволяя бесконечно смотреть в одну и ту же точку на небе. Туда, где россыпь звёзд разрезала чернильную бесконечность на миллион осколков.
Сигарета, зажатая между пальцев, давно погасла. Пепел осыпался на ветровку серым инеем, а фильтр почти касался кожи обжигающий, ненужный, доживший до своего логического финала. Фея затушила её о подошву кроссовки, и та издала короткий шипящий вздох.
Небо было всё тем же звёздным, холодным, безжалостно-прекрасным. Оно не спрашивало, почему она здесь. Не осуждало. Просто смотрело сверху миллионами равнодушных глаз.
Рука непроизвольно потянулась к горлу. Сейчас там ничего не было. Только тонкая сетка вен, пульсирующих в такт сердцу, которое, словно издеваясь, никак не хотело останавливаться.
«Ты жива».— мысль пришла резко, холодной пощёчиной. Фея произнесла это вслух, и голос прозвучал хрипло, с трещиной, как у человека, который долго молчал. — «Ты жива, потому что они тебя спасли. Не смей забывать об этом».Она повторила это как мантру. Как клятву, от которой нельзя отречься.
Фея достала телефон. Пальцы дрожали от холода, когда она вводила пароль. Экран вспыхнул, ослепил на секунду, выхватив из темноты её собственное отражение бледное, с подведёнными усталостью глазами, с растрёпанными волосами, в которых запутались сухие травинки.
Она открыла чат с Викой.
Тот самый.
Случайная заявка в друзья. Ошибочно принятое приглашение. Сообщение, которое висело без ответа вторую неделю, в течении которой Фея перечитывала его раз за разом, словно пыталась найти в простых буквах скрытый смысл.
«Привет. Мы с тобой знакомы? Просто видела тебя в школе. Или я обозналась?»
Фея смотрела на эти строки. Перечитывала их снова и снова, пока буквы не начинали расплываться перед глазами.И вдруг что-то щелкнуло.Как переключатель. Как защелка на старой двери, которая наконец поддалась.
Она поняла, что хочет ответить. Не потому, что должна. Не потому, что ей жалко или одиноко. А потому, что устала. Устала молчать, когда внутри все кипит и просится наружу. Устала бояться слухов,тех самых, что расползаются по школе как тараканы, обрастая новыми подробностями. Устала думать, что все хотят лишь унизить её, если узнают лучше.
Просто устала.
Пальцы задвигались по клавиатуре, выстукивая буквы с почти механической точностью. Она не обдумывала слова. Они рождались сами, складываясь в предложения, которые она носила в себе всё это время.
«Привет. Сделаем вид, что не знакомы. Поэтому я хочу познакомиться с тобой. Давай начнем всё с начала».
Отправить.
Сердце. Глупое, непослушное сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсирующей болью в висках. Фея убрала телефон в карман и поднялась на ноги. Трава под подошвами мягко пружинила, пахло сыростью, прелыми листьями и той особенной свободой, которая бывает только глубокой ночью, когда весь мир спит, а ты стоишь на его краю и чувствуешь себя почти живой.
Неожиданно где-то в темноте, у противоположного конца поля, у того самого забора, с которого начиналась тропинка к домам, послышался шорох.
Фея обернулась.
Сначала она увидела только силуэт. Размытое пятно на фоне чернильной тьмы. Потом шорох превратился в шаги лёгкие, почти бесшумные, но уверенные. Человек не крался. Он просто шёл. К ней.
Из темноты вышла фигура. Достаточно высокая,в чёрной толстовке с натянутым капюшоном, из-под которого выбивались растрёпанные, спутанные ветром волосы. В свете уличного фонаря, что едва доставал до этого края поля, мелькнуло знакомое лицо.
Вика.
Сердце пропустило удар. А потом забилось с удвоенной силой панически, испуганно.
«Она прочитала? Уже? Но как она здесь оказалась?» — мысли заметались.
— Ты со всеми так знакомишься? Или есть избранные для этого? — Николаева выгнула бровь. Жест, который Фея уже успела изучить по десяткам школьных наблюдений. В нём было что-то кошачье, насмешливое и одновременно настороженное. — А ещё мне интересно, ты бездомная?Я как не приду,ты тут.
Вопрос был задан с настолько серьёзной интонацией. В голосе не было и тени улыбки,что Кастерская не сдержалась. Смех вырвался резко, почти болезненно. Короткий, надрывный, тот самый смех, которым смеются люди, давно забывшие, что это такое. Он эхом разнёсся по пустому полю и растворился где-то между деревьями.
— А ты всегда задаёшь тупые вопросы, или это образ такой?—ответила Фея, и в голосе дрогнула нотка той самой уязвимости, которую так старалась прятать.
Сейчас Кастерской некуда бежать. Негде скрыться.Вот она — сломанная, убитая, выставленная на всеобщее обозрение. И почему-то именно сейчас, когда нужно выглядеть сильной, горло сжало привычным, до омерзения знакомым спазмом.
Вика сделала шаг вперёд обычный, неспешный шаг, но для Феи он прозвучал как приговор. Она попятилась, споткнулась о кочку и ударилась лопатками о железные ворота. Старое железо впилась в спину через тонкую ткань толстовки. Неприятно, холодно, почти больно.
А потом воздух исчез.
Он просто взял и закончился.Фея резко вдохнула и ничего не произошло. Грудная клетка сжалась, превратившись в невидимые тиски, рёбра готовы были треснуть от напряжения, а в лёгкие будто залили бетон.
«Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, только не при ней».
Паническая атака накатывала привычной, до отвращения знакомой волной. Сначала—это странное ощущение нереальности происходящего, будто смотришь фильм про себя со стороны. Потом,пустота там, где должен быть воздух. Следом звенящая, неестественная тишина в ушах, сквозь которую пробивается только собственное, бешено колотящееся сердце. А после дикий, животный страх. Страх, что это никогда не кончится. Что ты так и останешься здесь, у этих ворот, задыхающаяся. Одна, в полной темноте.
Колени подогнулись. Фея сползла вниз, на корточки, потом на землю. Прямо в холодную, мокрую от росы траву. Пальцы вцепились в ворот собственной толстовки, пытаясь разорвать невидимую удавку. Дышать. Нужно просто дышать. Почему она разучилась делать то, с чем справляется каждый новорождённый?
В голове замелькали обрывки инструкций. Тех самых, что давал психолог на седьмом или восьмом занятии. «Считать про себя. Четыре секунды на вдох. Четыре—задержать. Четыре—выдох. Представь, что воздух это цвет. Пусть он заполняет тебя изнутри».Но мысли путались, рассыпались, как бисер с порванной нити.
— Эй.—Голос донесся будто из-под толщи воды. Приглушенный, далекий, но странно успокаивающий. — Ты чего?
Фея не ответила. Не могла. Язык казался чужим и неподъемным, приклеенным к нёбу.А потом случилось то, чего она не ожидала.
Тёплое, осторожное касание. Чьи-то пальцы легли на её плечо легче перышка, но достаточно ощутимо, чтобы вырвать из пустоты. Фея дернулась было, инстинктивно, но рука не убралась. Наоборот сжалась чуть крепче, увереннее.
— Эй.—теперь голос звучал ближе. Намного ближе. Фея почувствовала чужое дыхание тёплое, живое, с нотками мятной жвачки. — Сядь ровнее. Голову вверх не тяни, так только хуже. Смотри на меня.
Бля,ну же давай.
Фея заставила себя открыть глаза.
Вика стояла на коленях прямо в грязи. Её черные джинсы впитали влагу, на ткани расплылись темные пятна, но она, казалось, не замечала этого. Лицо у неё было напряженное. Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию,но не испуганное. Нет. Скорее сосредоточенное. Как у человека, который уже видел такое. Который знает, что делать, когда мир вокруг рушится, а человек рядом перестает дышать.
— Дыши со мной—приказала Вика, и в этом приказе не было жестокости, только необходимость.Вдох. Раз. Два. Три. Четыре.
Она медленно поднимала руку, разгибая пальцы на каждом счёте. Фея смотрела на эту руку,на бледную кожу, на коротко стриженные ногти, на дешёвый браслет из ниток,и пыталась повторять. Вдох. Раз. Два. Воздух почти не шел, легкие жгло огнем.
— Задержали. Хорошо.—Вика замерла на секунду, потом опустила руку. — Выдох. Раз. Два. Три. Четыре.
Выдох вышел хриплым, рваным, похожим на кашель. Фея снова вцепилась в ворот, но Вика мягко, и в тоже время настойчиво убрала её руки.
— Не надо. Ты себя душишь. Просто смотри на меня и дыши. Ещё раз. Вдох.
Второй выдох был глубже. Третий почти нормальным. На четвёртом Фея почувствовала, как невидимые тиски начинают отпускать. Как воздух снова становится воздухом. Не колючим стеклом, не бетоном, а просто прохладной, сладковатой смесью кислорода и запаха мокрой листвы. Мир возвращал себе цвета, звуки, очертания.
Они сидели так, наверное, целую вечность.Фея потеряла счёт времени. Вика продолжала считать, продолжала поднимать и опускать руку, продолжала дышать ровно, громко, как метроном. И Фея просто следовала за ней, как слепой котёнок за тёплым боком матери.
— Живая?—спросила Вика, когда атака наконец отступила, оставив после себя только пустоту и дрожь в коленях. Она отодвинулась назад, на безопасное расстояние, но не встала. Николаева так же сидела на корточках в грязи, глядя на Фею в упор.
Фея кивнула. Провела ладонью по лицу и только тогда заметила, что щёки мокрые. Она не помнила, когда начала плакать. Может, в самом начале. Может, минуту назад.
— Это бывает.—сказала она почти шёпотом, и голос прозвучал чужеродно,тонко, по-детски беспомощно. — Иногда. Редко. Но бывает.
— Вижу.—Вика кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то. Не жалость,нет.Фея возненавидела бы жалость. Не любопытство,это слишком просто. Скорее странное, недетское понимание. Как будто она знала. Как будто сама когда-то задыхалась в пустоте.
Вика поднялась, отряхнула колени,бесполезно, грязь въелась в ткань, и протянула руку.
— Вставай.—сказала она просто. — Нечего мёрзнуть в грязи. Ну и к слову, если ты хотела произвести впечатление, у тебя получилось. Хотя способ странный.
Фея несмело взяла её руку. Пальцы Николаевой оказались холодными. Холоднее, чем должны быть в такую ночь, но цепкими. Она потянула, и Фея поднялась на ноги, пошатнувшись, но устояв. Трава под подошвами всё так же пружинила, но теперь почему-то мягче.
— Ты не убежала—сказала Кастерская. Это было не вопросом. Констатацией факта, которая почему-то грела изнутри.
— А должна была?—Вика наклонила голову, выжидающе.
— Обычно убегают.—Фея поправила съехавший рукав толстовки. — Или начинают снимать на телефон, чтобы потом выложить в сторис с подписью «смотрите, какая психопатка». Или вызывают скорую, а потом врут всем, что я шизанутая и опасная.Люди до сих пор не могут привыкнуть,что у каждого могут случится панические атаки.
Она говорила это ровно, почти механически. Перечисляла, как пункты инструкции. Потому что всё это уже было. Не с Викой. С другими. С теми, кто обещал понять, а потом исчезал, оставляя после себя только слухи и скриншоты переписок.
Вика пожала плечом легко, небрежно,будто ей вообще плевать, но в этом жесте не было высокомерия.
— Я не люблю бегать.— сказала она. — У меня телефон сел еще минут двадцать назад. А врать про людей мне лень. Это слишком много работы придумывать, запоминать, проверять, чтобы не запутаться.Мне слишком лень,что либо из этого делать,уж прости.
Она помолчала, глядя куда-то в сторону на фонари вдалеке,что мерцали на горизонте как крошечные, упавшие на землю звёзды.
— И потом.— голос Вики стал тише, но не потерял твёрдости. — Ты первая написала. Никто из тех, кто боится, не напишет первым. Я шла сюда не снимать и вызывать психушку на тебя.
— А зачем?
— Хотела понять, кто ты на самом деле. — Вика перевела взгляд обратно, и в нём не было игры,только прямая, почти режущая глаза искренность. — Не по слухам. Не по тому, что шепчут за спиной. По-настоящему. Расскажешь как-нибудь,взамен на то,что я помогла.
Фея опустила взгляд на свои дрожащие руки. Пальцы всё ещё подрагивали. Последствия атаки, адреналин, что медленно вымывался из крови. Ногти обкусаны до мяса, кожа обветрена. Уродливые, никому не нужные руки. Но живые. Всё ещё живые.
Воздух снова был просто воздухом. Холодным, прозрачным, немного горьковатым. И пахло уже не паникой и смертью, а мокрой корой, осенней прелостью и неожиданно дешёвым яблочным шампунем. От Вики.
Фея подняла глаза и попыталась улыбнуться. По-настоящему. Не защищаясь. Не прячась за колкой усмешкой или отрешённым молчанием. Просто улыбнуться.
— Тогда.—сказала она, и голос больше не дрожал. — Давай знакомиться заново. Я Фея. Учусь с тобой в одном классе. С огромным багажом сплетен про себя. С паническими атаками по расписанию или без. Иногда я надолго пропадаю.Могу неделями не выходить на связь. Люблю бокс и посвящаю ему все время. И...—она остановилась не зная,нужно ли это говорить,но все же сказала.—Я ее не убила,просто была драка.
Она замолчала, переводя дыхание. Слишком много слов для одного раза. Слишком много откровенности для первого разговора. Но отступать было поздно.
— Я Вика.—Николаева сунула руки в карманы толстовки, в карманах что-то звякнуло, то ли ключи, то ли монеты. И чуть склонила голову набок, разглядывая Фею так, будто видела впервые. — И про меня тоже огромное количество сплетен и историй. Не люблю расспросы о личной жизни. Драться тоже не люблю,так что быдло из меня так себе. Катаюсь на мотоцикле.
Фея хмыкнула.Для нее это было некой игрой.
— А я необщительная. Могу не отвечать по три дня. Могу сбежать посреди разговора. Могу делать вид, что мы незнакомы, если встречу в школе при других людях.
Вика усмехнулась. В уголках глаз собрались мелкие морщинки смешливые, почти детские.
— Значит, сойдемся.—Она отвернулась, сделала шаг к тропинке и бросила через плечо. — Пошли отсюда. Не знаю как ты, а я замерзла до костей.
Фея уже хотела кивнуть, когда Вика добавила, не оборачиваясь.
— Мороженое хочешь? Я угощаю.
Фея замерла. Ночь. Заброшенное поле. Холод, от которого сводит пальцы. И...Мороженое?
— В три часа ночи?—переспросила она, не веря своим ушам.
Вика обернулась. Свет от далекого фонаря упал на её лицо, разделив его на свет и тень половинка улыбки, половинка серьёзного выражения.
— А ты всегда правила соблюдаешь? — спросила она.
Фея посмотрела на звезды,всё такие же холодные и прекрасные. Потом на странную девушку в черной толстовке, стоящую на краю тропинки в ожидании ответа. Потом на телефон. Экран погас, но в чате теперь висело два сообщения. Её ответ. И долгое молчание, которое, возможно, наконец-то прервалось.
В груди всё еще было пусто и зябко. Последствия всегда оставляют после себя пустоту. Но где-то на самом дне, там, где год назад умерло всё, что могло чувствовать, зародилось что-то новое. Тонкое. Хрупкое.
Надежда.
— Хочу.—сказала Фея. — Шоколадное. С орехами. Если есть.
— Есть— Вика уже шла вперёд, не оглядываясь, но замедляя шаг ровно настолько, чтобы Фея могла догнать. — Давай ногами шевели,а то и твое съем.
— Не съешь.— Фея сделала шаг. Потом второй. Трава расступалась под ногами, оставляя мокрые следы на кроссовках.
— Проверим.—донеслось уже из темноты.
И Фея пошла.
Не потому, что должна была. Не потому, что боялась остаться. А потому, что впервые за год,ей захотелось узнать, что будет дальше.
Тропинка была узкая, извилистая, подсвеченная редкими фонарями. Где-то вдалеке лаяла собака, пахло приближающимся утром. А впереди, в трех шагах, шла девушка в черной толстовке, которая не убежала. Которая дышала вместе с ней. Которая предложила мороженое в три часа ночи.
Фея улыбнулась сама себе, темноте, звёздам. И ускорила шаг.Они шли молча.Не потому, что не о чем было говорить. Скорее наоборот, слов слишком много накопилось за эти минуты, и они застряли где-то в горле, не решаясь вырваться наружу.
Фея плелась чуть позади, пряча руки в рукава толстовки.Ноги сами несли её вперед, на автомате, пока голова всё ещё прокручивала случившееся на поле.
«Она видела. Она помогала. Она не убежала».
Эти три факта не укладывались в голове. За этот год Фея привыкла к другому сценарию. К пустоте там, где должен быть кто-то рядом. К дверям, которые захлопывались перед носом. К взглядам быстрым, скользящим, брезгливым, которыми люди награждали её в коридорах школы.
— Ты слишком громко думаешь.— сказала Вика, не оборачиваясь.Голос у неё был ровный, почти сонный, хотя в три часа ночи любой нормальный человек должен был спать без задних ног. Но Вика, кажется, не спала. Или просто умела выглядеть так, будто бодрствование в такую рань.
— Я не думаю громко.—буркнула Фея. — Я вообще не думаю.
— Врешь.—Вика замедлила шаг, поравнялась с ней и заглянула в лицо. — У тебя на лице написано все.
— И что там написано?
— Сейчас?—Николаева прищурилась, словно читала невидимую надпись на лбу Феи. — Почему она не ушла и Кажется, я облажалась. Ну или что-то в этом роде.
Фея остановилась.Не потому, что слова задели. А потому, что попали слишком точно. В самую середину, туда, где тонкая кожа и никакой брони.
— Ты психолог, что ли?—спросила она, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, но вместо этого получилось растерянно.
— Нет.—Вика пожала плечами и продолжила идти, будто ничего не случилось. — Просто у меня тоже бывало такое лицо. Когда хотелось спросить «зачем», а спросить было некого.
Фея сглотнула.Она могла бы спросить сейчас. Могла бы развернуть этот разговор в ту сторону, куда он явно клонился,в сторону общих болей, общих шрамов, общих ночей, когда дышать невозможно. Но не спросила. Потому что боялась. Потому что если бы Вика сказала «да, я понимаю», пришлось бы открываться дальше. А если бы сказала «нет, я просто так», стало бы обидно.Вместо этого Фея просто пошла следом, переставляя ноги по мокрому асфальту, и тишина между ними снова стала плотной, но уже не колючей,скорее как старое одеяло некрасивое, но греющее.
Магазин оказался тем самым круглосуточным «Продуктами», что работали на районе с незапамятных времен. Маленькая будка из рифленого железа, выкрашенная когда-то в синий цвет, но краска облупилась, открывая ржавые проплешины. Единственная лампа над входом мигала с пугающей периодичностью, превращая пятно света в дешевый стробоскоп.
Вика толкнула дверь, и та противно скрипнула звук, от которого у Феи заныл зуб. Внутри пахло перегаром, старыми сигаретами и чем-то сладким, может дешёвым освежителем воздуха, который давно перестал выполнять свою функцию.
За прилавком дремал мужик в клетчатой рубашке. Когда девушки вошли, он приоткрыл один глаз, оценивающе зыркнул на них и снова закрыл, решив, видимо, что две полуночницы не стоят его бодрствования.
— Морозильник в углу.—буркнул он, даже не поворачивая головы.
Вика уверенно направилась к старой белой витрине, крышка которой была покрыта слоем инея. Фея осталась стоять у входа, чувствуя себя неуютно в этом маленьком, тесном пространстве, где каждый шорох отдавался от стен и возвращался обратно удесятеренным.
— Нашла!—голос Вики прозвучал празднично, не вписываясь в убогую атмосферу магазина. Она вытащила два стаканчика,один шоколадный, а один просто пломбир.
Николаева вытащила из кармана несколько мятых купюр, бросила их на прилавок. И вышла на улицу, оставляя за собой шлейф холодного воздуха и сладкого ванильного аромата из морозилки.Фея вышла следом, чувствуя, как мороженое холодит пальцы даже через картонную упаковку.
Они сели на лавочку у магазина,старую, расшатанную, с надписью «Здесь был Вася», выцарапанную на спинке. Другого места не было. Фонарь над головой мигал все так же неровно, отбрасывая их тени то в одну сторону, то в другую, заставляя танцевать в желтом электрическом свете.
Фея открыла стаканчик. Шоколад оказался не совсем шоколадом скорее, коричневым льдом с намеком на сладость и редкими вкраплениями крошечных ореховых осколков. Но почему-то это было вкусно. Или дело было не во вкусе. А в том, что кто-то сидел рядом и тоже ел дешевое мороженое в три часа ночи, и это было нормально.
— Ты всегда так?—спросила Вика, слизывая капельку с ложки.
— Так—это как?
— Ну.—Вика задумалась, на минуту отложив ложку. — Молчишь, сбегаешь на поле посреди ночи, пишешь незнакомым людям сообщения, а когда они приходят,падаешь в обморок?
— Я не падала в обморок.—Фея почувствовала, как к щекам приливает тепло то ли от неловкости, то ли от того, что ложка с мороженым уже второй раз целиком оказывается во рту. — У меня просто... такое бывает.
— Панические атаки.—спокойно кивнула Вика. — Я знаю. Это было похоже.
— Откуда ты знаешь?—Фея подняла на неё глаза.
Она не хотела задавать этот вопрос. Он был слишком личным, слишком в лоб. Но слова вылетели раньше, чем она успела их проглотить.Вика помолчала. Её лицо в мигающем свете фонаря казалось вырезанным из старой фотографии,резкие тени под скулами, блеск в глазах, который нельзя было назвать ни грустью, ни злостью. Скорее принятием.
— Потому что я тоже задыхалась.— сказала она наконец. — В прошлом году. Когда отец ушел. Мать пила неделями, и я сидела в своей комнате и просто... забывала, как дышать.
Фея замерла. Ложка с недоеденным мороженым зависла в воздухе на полпути ко рту.
— Врачи сказали тревожное расстройство.—продолжала Вика ровно, глядя куда-то в сторону, на темную полосу деревьев за парковкой. — Выписали таблетки. Сказали дышать в пакет. Я неделю пыталась, а потом просто перестала. Не дышать. А бояться.
— И как?—выдохнула Фея, хотя знала, что ответа на этот вопрос не существует. Или он слишком сложен для трех часов ночи и двух стаканчиков дешевого мороженого.
— Никак.—усмехнулась Вика. — Страх не прошел. Я просто научилась с ним разговаривать. Говорю ему привет, я знаю, что ты здесь. Можешь посидеть в углу, но мешать не будешь. И он иногда слушается.
Фея смотрела на неё и не могла поверить. В том, как легко Вика говорила об этом без надрыва, без желания вызвать жалость, без той слащавой драмы, которой обычно сопровождаются признания о боли, было что-то удивительное. Что-то живое.
— Ты странная.—сказала Фея.
— Ага.—согласилась Вика, доедая мороженое и отбрасывая пустой стаканчик в урну. Попала. С первого раза. — Мы уже это выяснили. Ты тоже странная. И что?
Фея не знала, что ответить. Она опустила взгляд на свой стаканчик,на дне осталась коричневая, оттаявшая жижа, смешанная с крошками орехов. Мороженое закончилось, но разговор нет. И это было странно. Хорошо странно.
— И ничего.—сказала она наконец. — Наверное, это нормально. Быть странной.
— Бинго.—Вика подняла руку, будто хотела дать пять, но на полпути передумала и просто похлопала Фею по плечу. — Ты быстро учишься.
Обратный путь прошёл быстрее. Может, потому, что они снова шли молча, но это молчание уже не давило. Оно было удобным, как старые джинсы, которые не жмут и не рвутся в самых неподходящих местах.
Когда они дошли до того места, где тропинка разветвлялась,одна дорога вела в сторону пятиэтажек, где жила Фея, другая в частный сектор, к дому Вики. Николаева остановилась.
— Слушай, — сказала она, пряча руки глубоко в карманы. — Я не знаю, что у тебя случилось там. И не буду спрашивать. Пока. Но если тебе станет плохо,правда плохо, когда дышать нечем,ты можешь написать. Я отвечу.
— Даже в три часа ночи? — усмехнулась Фея, хотя усмешка вышла кривой.
— Даже в три часа ночи.—серьёзно кивнула Вика. — У меня бессонница, я всё равно не сплю.
Фея опустила взгляд на свои кроссовки грязные, мокрые, со следами глины. Потом подняла глаза на Вику,на её растрепанные волосы, на темные круги под глазами, на то, как она кусает губу, словно ждет чего-то. Кастерская молчала. Она не знала,что ей говорить.
Они постояли ещё минуту в тишине, под мигающим фонарем, который, казалось, замер на секунду, чтобы не мешать.
— Ладно.— Вика сделала шаг назад, в темноту своей улицы. — Беги. А то замерзнешь окончательно.
Вика махнула рукой и исчезла в ночи, сначала фигура растворилась в темноте, потом стихли шаги. Остался только шорох ветра в сухой листве да далекий лай собаки, который казался таким же одиноким, как и сама ночь.
Фея постояла ещё немного. Потом развернулась и пошла домой.
Квартира встретила её темнотой и тишиной. Родители работали во вторую смену и должны были вернуться только к утру. Фея скинула кроссовки у порога, прошла в свою комнату и рухнула на кровать, даже не раздеваясь.
Телефон запищал.
Она вытащила его из кармана, щурясь от яркого света. Уведомление от Вики.
«Ты добралась?»
Фея улыбнулась. Улыбка вышла странной,непривычной, будто мышцы лица забыли, как это делается.
«Да».—напечатала она.
И через секунду добавила.
«Спасибо. За мороженое. И за... ну, ты поняла».
Три точки замигали, сигнализируя, что Вика печатает. Потом исчезли. Потом появились снова.
«Пожалуйста. Если решишь еще повалятся на поле и по задыхаться,то пиши».
Фея смотрела на экран, пока тот не погас. Она хотела ответить. Придумать что-то остроумное или хотя бы нормальное. Но слова не шли. Поэтому просто свернулась клубочком на кровати, уткнулась носом в подушку и позволила себе то, чего не позволяла год,просто быть. Плакать, не чувствуя вины. Дышать, не боясь, что следующий вдох станет последним. Спать, зная, что завтра,не обязательно будет таким же.И засыпая, она услышала, как телефон снова пискнул. Одно сообщение. Потом второе.
Она не стала их открывать. Успеется утром. Утро теперь было не пустота, не черная дыра, а просто время суток, которое наступает после ночи.
Как и всегда.
Только теперь рядом с этим временем был кто-то, кто не убежал.