Safe Mode (Безопасный режим)

Побег был спланирован накануне вечером — в коридоре между номерами, вполголоса, пока Аня принимала душ, а Со-Джун разговаривал по телефону с агентством.

— Римини, — сказал Минхо, показывая Зосе экран телефона. — Час двадцать на поезде. Пляж, старый город, морепродукты. Февраль — значит никаких туристов. Идеально.
Зося посмотрела на фотографии. Потом на Минхо.
— А завтрашняя экскурсия?
— Дворец Сфорца мы уже видели, — сказал Минхо с видом человека, решившего сложную логистическую задачу. — А вот Римини не видели.
— Это разные вещи.
— Зося. — Он посмотрел на неё с той серьёзностью, которую позволял себе редко, и именно поэтому она всегда попадала в цель. — Когда ещё мы окажемся в Италии в феврале с совершенно свободным утром?
Зося помолчала секунду.
— Билеты на семичасовой ещё есть? — спросила она.
— Уже куплены.
— Все четыре?
Минхо улыбнулся.
— Все четыре, — подтвердил он.
— Минхо, — сказала Зося с интонацией человека, притворяющегося, что осуждает, — это нехорошо.
— Я знаю, — согласился он абсолютно без раскаяния.

В семь утра на перроне Центрального вокзала Милана Аня обнаружила три вещи: во-первых, что Зося подняла её в шесть под предлогом «просто погуляем по городу, пока прохладно», во-вторых, что на перроне их ждали Минхо и Со-Джун, и в-третьих — что поезд на табло за их спинами показывал направление *Milano Centrale — Rimini*.

Она посмотрела на Зосю.

Зося смотрела в сторону с видом человека, внезапно обнаружившего, что архитектура миланского вокзала исключительно интересна.

— Зося, — сказала Аня.
— Мгм?
— Это Римини.
— Да, — сказала Зося. — Красивый город, говорят.
— У нас сегодня экскурсия.
— Мы её пропустим.
— Зося!
— Аня, — сказала Зося, наконец повернувшись и глядя на неё с абсолютным спокойствием человека, принявшего решение задолго до разговора, — мы в Италии. В феврале. С билетами до Римини, которые уже куплены и которые нельзя вернуть. Что ты предлагаешь?

Аня открыла рот.

В трёх шагах от них разворачивалась параллельная версия того же разговора.

— Римини, — сказал Со-Джун, глядя на табло с тем выражением человека, которого удивить трудно, но Минхо это всё равно удалось.
— Ага, — сказал Минхо.
— Ты купил билеты заранее.
— Вчера вечером. Пока ты разговаривал с агентством.
— Минхо..
— Хён, — прервал Минхо, — ты когда последний раз делал что-то незапланированное?
Молчание.
— Вот именно, — сказал Минхо. — Садимся в поезд.

Они сели за столик — купе с четырьмя местами друг напротив друга, стол между ними. За окном Милан, ещё не проснувшийся до конца, уплывал назад в серое утро.
Аня и Со-Джун устроились напротив Зоси и Минхо, и первые несколько минут все четверо молчали с видом людей, пребывающих в разных степенях возмущения.

Потом Минхо достал из сумки бумажный пакет и поставил на стол.

— Круассаны, — сообщил он. — С шоколадом и с ветчиной. И кофе. — Он извлёк четыре стакана с крышками. — Я встал в шесть.

Зося взяла круассан с шоколадом.
Аня посмотрела на кофе.
Потом на Минхо.
Потом на кофе снова.

— Это не значит, что ты прав, — сказала она, забирая стакан.
— Конечно, — согласился он.

Со-Джун взял круассан с ветчиной и откусил с видом человека, решившего, что возмущение можно отложить на потом. Поймал взгляд Ани — она смотрела на него с тем выражением, при котором губы сжаты, а в глазах пляшет что-то совершенно не сердитое — и оба одновременно отвели взгляды в окно.

За окном Ломбардия разворачивалась во всю свою зимнюю ширину — поля, каналы, маленькие городки с колокольнями, туман, лежащий в низинах как молоко.

— Красиво, — сказала Зося.
— Мгм, — сказал Минхо. — В Польше такой туман бывает?
— Постоянно. У нас половину осени не видно дальше собственного носа.
— В Корее тоже. Особенно в Сеуле. — Он отпил кофе. — Хотя там это уже не туман, а смог, если честно.
— В Минске то же самое, — сказала Аня. — Помню зимы, когда небо было такого цвета, что хотелось извиниться перед художниками за то, что такой оттенок вообще существует.
Минхо засмеялся — коротко, искренне.
— Хорошее описание, — сказал он.
— Я знаю, — сказала Аня без улыбки, но с тем чуть приподнятым уголком рта, который у неё заменял улыбку, когда она не успевала её остановить.

Со-Джун смотрел на этот уголок рта.

Потом поднял взгляд на туман за окном и решил, что смотреть в окно значительно безопаснее.

— Хён в детстве боялся тумана, — сообщил Минхо светским тоном.
— Минхо, — сказал Со-Джун.
— Это правда?
— Минхо.
— Ему было шесть лет, — продолжал Минхо невозмутимо. — Он думал, что в тумане живут существа, которые крадут людей. Месяц не выходил из дома в туманные дни.
— Мне было шесть, — сказал Со-Джун.
— Это очень мило, — сказала Зося серьёзно.
— Это не мило, это был обоснованный страх, — сказал Со-Джун с достоинством человека, защищающего стратегическое решение, принятое в детстве.

Аня засмеялась.

Не тихо, не сдержанно — засмеялась по-настоящему, запрокинув голову чуть назад, и это было так неожиданно после всего предыдущего — после Комо, после сдержанных разговоров, после двух дней колючей осторожности — что Со-Джун несколько секунд просто смотрел на неё.

На то, как она смеётся.

На то, каким становится её лицо, когда она перестаёт себя контролировать — живым, лёгким, совершенно другим.

— Вы смеётесь над детским страхом, — сказал он.
— Я смеюсь, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — над тем, что вы это произнесли с таким видом, будто это было совершенно рационально.
— Это было рационально. Туман непрозрачен. В нём можно спрятаться.
— Существам?
— Кому угодно.
— Это всё ещё звучит мило, — сказала Зося.
— Зося.
— Простите, — сказала Зося без малейшего раскаяния.

Минхо поймал её взгляд, и они переглянулись с той синхронностью людей, думающих одно и то же — и оба сделали вид, что смотрят в разные стороны.

Поезд набирал скорость. Туман за окном редел. Круассаны заканчивались. И что-то в воздухе между четырьмя людьми за столиком становилось теплее с каждой минутой — незаметно, постепенно, как всегда бывает с теплом, когда оно настоящее.

Разговор за столиком не прекращался час двадцать.

Это была та разновидность разговора, которая начинается с ерунды — с тумана, с детских страхов, с круассанов — и разворачивается сама собой, без усилий, захватывая новые темы так органично, что невозможно потом вспомнить, как от одного пришли к другому.

Минхо рассказывал про съёмки в пустыне — как однажды они с Со-Джуном потеряли реквизит на три часа, а потом нашли его у местного мальчика, который сидел под финиковой пальмой и с восторгом рассматривал раскладной корейский смартфон. Зося рассказывала про покупателя, который заказал похоронный венок и настаивал, что цветы должны быть весёлыми. Аня рассказала про хакера, которого она однажды вычислила по тому, что он раз в три недели ровно в два часа ночи делал паузу в работе ровно на семь минут — оказалось, что у него был ребёнок с ночными кормлениями.

— Вы поймали его по расписанию кормления младенца? — спросил Со-Джун.
— Люди всегда оставляют паттерны, — сказала Аня. — Даже когда думают, что не оставляют. Особенно тогда.
— Это немного пугает.
— Меня тоже, — призналась она. — Именно поэтому я этим занимаюсь. Лучше я, чем кто-то другой.

Он посмотрел на неё — с тем выражением, которое она уже умела отличать от прочих: внимание без светской поверхности, настоящее.

— Вы всегда так думаете? — спросил он. — Что лучше вы, чем кто-то другой?
— В работе — да, — сказала она просто.— Это не самонадеянность. Это понимание собственной ценности.
— И в жизни?

Аня помолчала секунду.

— В жизни, — сказала она, — я значительно менее уверена.

Это вышло честнее, чем она планировала — но поезд качался на стыках рельс, и туман за окном растворялся в утреннем свете, и что-то в этом всём располагало к честности больше, чем к осторожности.

Со-Джун ничего не ответил.
Но она почувствовала, что он услышал — не слова, а то, что было за ними.

Минхо в этот момент что-то рассказывал Зосе про корейскую уличную еду, и Зося слушала с выражением человека, принявшего важное решение о своих ближайших гастрономических планах, и никто не заметил этого маленького обмена между двумя людьми напротив.

Или заметил — и решил не замечать.

Римини в феврале был именно таким, каким и должен быть город у моря зимой: настоящим.
Без летнего карнавала туристов, без зонтиков на пляже, без очередей у достопримечательностей.
Просто город, который живёт свою обычную жизнь — рыбный рынок с утра, старики на скамейках, кошки на припёке у старых стен, запах моря, который здесь не исчезает даже в феврале, а просто становится более солёным и прямым.

— Нам туда, — сказал Минхо, сверяясь с телефоном у выхода с вокзала и показывая куда-то направо. — Арка Августа, потом мост Тиберия, потом старый порт. Это всё рядом.
— А море? — спросила Зося.
— Море в другую сторону.
— Тогда сначала море, — сказала Зося с той логикой приоритетов, которую невозможно оспорить.
— Хорошо, — согласился Минхо без малейшего сопротивления. — Море, потом Август, потом Тиберий, потом порт, потом обед. — Он посмотрел на часы. — Встречаемся на вокзале в семь. Справитесь?

Аня открыла рот.

— Подождите, — сказала она.

Но Зося уже тянула Минхо за рукав в сторону набережной — с той целеустремлённостью человека, который принял решение и не намерен давать окружающим время на возражения.

— Зося! — крикнула Аня.
— В семь! — донеслось в ответ, уже издалека.

Аня смотрела им вслед.
Потом медленно повернулась.

Со-Джун стоял рядом с руками в карманах и смотрел в ту же сторону с выражением человека, которого это не удивляет, но который предпочёл бы предупреждение.

— Они это спланировали, — сказала Аня.
— Да, — согласился он.
— С самого начала.
— Скорее всего, с позавчерашнего вечера.

Пауза.

— Вы злитесь? — спросил он.

Аня подумала — честно, без автоматического ответа.
Подумала о том, что Зося устроила ей западню.
О том, что она стоит на вокзале в Римини с человеком, с которым толком не знакома, но с которым возникает ощущение, что она знает его уже давно.
О том, что нужно было бы разозлиться.

— Нет, — сказала она.
— Я тоже, — сказал он.

Они посмотрели друг на друга — коротко, почти осторожно — и оба одновременно посмотрели в сторону города.

— Ресторан? — спросил он.
— Сначала море, — ответила она.

Адриатика в феврале была серой и огромной.
Не грозной — просто большой, как бывают большими вещи, которые существовали задолго до людей и будут существовать после.
Пляж был пустым — длинная полоса серого песка, деревянные настилы, убранные на зиму, ряды закрытых кабинок выцветшего синего цвета.
Несколько чаек.
Далеко у горизонта — контуры рыболовного судна.
Аня сняла перчатку и потрогала песок.

— Холодный, — сообщила она.
— Февраль, — сказал Со-Джун.
— Я знаю, что февраль. — Она выпрямилась. — Просто проверяла.

Они пошли вдоль воды — по линии, где мокрый песок темнее сухого, туда, где море подходило ближе всего.
Волны были небольшими и ритмичными — приходили и уходили с той методичностью, которая при желании могла казаться дыханием.

— Вы были у моря зимой? — спросил Со-Джун.
— Никогда. — Аня смотрела на воду. — В Беларуси нет моря. А потом я всё время работала.
— Как вам?
Она подумала.
— Честнее, — сказала она наконец. — Чем летом, наверное. Летом море наряжается. А сейчас оно просто есть.

Он посмотрел на неё — боковым зрением, коротко.

— Вы так говорите про многие вещи, — сказал он.
— Как?
— Что лучше, когда просто есть. Без украшений.

Аня удивилась — не вопросу, а тому, что он это заметил.

— Да, наверное, — сказала она. — Украшения трудно читать. Никогда не знаешь, что под ними.
— А без украшений — знаешь?
— Лучше знаешь, — поправила она. — Это не одно и то же.

Они шли молча какое-то время. Песок скрипел под ногами. Ветер был несильным, но настойчивым — трепал прядь, выбившуюся из-под шапки Ани, и она убирала её машинально, и она выбивалась снова.

— У вас есть кто-то в Минске? — спросил он вдруг. — Семья?
Аня помолчала секунду — тем молчанием, которое бывает перед ответом на вопрос, который не ожидала.
— Мама, — сказала она. — Мы разговариваем по воскресеньям. Она спрашивает, когда я приеду, я говорю, что скоро. Это ритуал. — Пауза. — И подруга. Настя. Мы дружим с восьмого класса. Она там осталась, я уехала — и ничего не изменилось. Иногда я думаю, что настоящая дружба — это когда расстояние не имеет значения.
— С Зосей тоже такая дружба?
— С Зосей другое, — сказала Аня. — Зося это... — она помолчала, подбирая слово. — Зося — это человек, который видит тебя насквозь и не уходит. Это редкость.
— Да, — сказал он тихо, и она почувствовала, что он думает сейчас о Минхо.
— Минхо такой же для вас? Хороший друг?
— Единственный, — сказал он просто.
Несколько секунд они смотрели на море.

— В Комо вы сказали про свободу.

Он усмехнулся.

— А вы всё ещё об этом думаете?
— Немного.
— Я тоже.

Они остановились там, где деревянный настил выходил к воде — старый, зимний, пустой. Аня смотрела на горизонт. Ветер. Чайки. Далёкое судно.

— Почему вы уехали из Минска? — спросил он. — По-настоящему. Не версия для светских разговоров.

Аня посмотрела на него.
Он смотрел на море — не на неё, как будто давая ей пространство отвечать или не отвечать.
Это было правильно.
Это было так правильно, что она почувствовала, как что-то внутри чуть-чуть сдвигается — как сдвигается засов, когда его давно не открывали и вдруг открыли.

— В какой-то момент я поняла, что всё, что я называла своей жизнью — престижное архитектурное бюро, отношения, которые казались правильными, этот город... ничего из этого я не выбирала сама. Всё просто шло по накатанной. По чужому сценарию. А потом сценарий сломался, и за секунду до финала я осталась одна посреди чужих ожиданий.
Она сделала глубокий вдох, впуская в лёгкие холодный морской воздух.
— Однажды утром я просто проснулась и поняла: если я не уеду сейчас, я никогда не узнаю, кто я без всей этой декорации. Вот тогда я и уехала. Сначала в Варшаву, потом во Вроцлав. И купила мотоцикл.

— Импульсивно, — сказал он тихо.
— Импульсивно, — подтвердила она.

И тут она услышала себя. Услышала, что сказала — всё, что сказала, — и внутри что-то сжалось. Она не планировала этого говорить. Она никогда этого не говорила — не так, не этими словами, не чужому человеку, которого знала четыре дня. Это вышло само, спонтанно, просто вышло, пока она смотрела на море, а он молчал рядом тем правильным молчанием.

— Простите, — сказала она. — Это было лишнее.
— Нет, — сказал он.
— Я не знаю, зачем я это рассказала.
— Аня, — сказал он тихо.
— Мм?
— Я ведь сам попросил. Это не было лишним.

Она посмотрела на него.
Он смотрел на неё — прямо, без уклонения — и в его взгляде было что-то, от чего хотелось одновременно остаться и уйти, что-то тёплое и от этого опасное, от чего под рёбрами что-то сжимается и никак не разжимается обратно.

— Ладно, — сказала она. Тихо, почти про себя.

И они пошли дальше вдоль воды.

Волна пришла неожиданно.

Они шли по мокрому песку у самой кромки воды и разговаривали — уже о другом, легче, о том, как выглядит Вроцлав в разные сезоны и есть ли смысл ехать туда летом, — когда море вдруг решило напомнить о себе с той бесцеремонностью, которая свойственна стихиям: волна пришла шире и дальше, чем предыдущие, в долю секунды накрыв полосу песка, где они шли.

Он схватил её за запястье и дёрнул назад.

Волна ударила по песку перед ними.

Несколько секунд он так и не отпускал её руку.

Просто потому, что ещё не успел осознать, что держит.

Потом отпустил.

— Волна, — сказал Со-Джун.
— Да, — сказала Аня.
— Ноги сухие?
— Да. Спасибо.
— Хорошо.
— Да.

Пауза.

— Пойдём в ресторан, — сказал он.
— Пойдём, — сказала она.

Они пошли.
Не держась за руки.
На расстоянии, которое было на несколько сантиметров больше, чем раньше.

Ресторан нашёлся в переулке за набережной — маленький, с меловой доской у входа, с запахом рыбы, белого вина и чего-то жареного, от которого немедленно хотелось есть вне зависимости от того, голоден ли ты.
Они сели у окна. Официант принёс меню — по одному на каждого, плотные карточки с позициями на итальянском и маленькими рисунками рядом с названиями.

Аня читала. Перечитывала. Читала снова.

— Проблема? — спросил Со-Джун.
— Мне нравится всё, — сказала Аня. — Это проблема.
— Берите несколько.
— Это слишком много еды.
— Тогда разделим.
Аня подняла взгляд.
— Разделим? — повторила она.
— Возьмём разного и разделим, — сказал он с интонацией человека, произносящего что-то очевидное. — Это решает проблему выбора.

Аня смотрела на него секунду.
Потом посмотрела на меню.
Потом снова на него.

— Хорошо, — сказала она.

Они заказали: ризотто с морепродуктами, брускетту с тартаром из тунца, пасту *alle vongole* и жареную камбалу — официант смотрел на них с тем профессиональным выражением, которое не выдаёт ничего, но в котором при желании можно было прочитать лёгкое одобрение.

Когда еда пришла — стол оказался мал для четырёх блюд и двух человек, и они стали двигать тарелки, и локти оказались близко, и это никто не прокомментировал.

Аня попробовала ризотто первой.

— Боже, — сказала она.
— Хорошо?
— Это... — она не нашла слова и просто придвинула тарелку в его сторону.

Он попробовал.

— Да, — согласился он.

Они ели — передавая тарелки, меняясь вилками, когда перепутали, — и это было так обыденно и так непохоже на всё, что было между ними до сих пор, что Аня поймала себя на мысли, что расслабилась.
По-настоящему, без усилий — просто сидит в маленьком ресторане в Римини в феврале и ест ризотто, и это хорошо.

— Вы умеете с палочками? — спросил он вдруг.
— Что?
— Есть палочками. — Он жестом показал.
— Да, — сказала Аня. — Вполне прилично. Мне нравится корейская еда — я нашла ресторан во Вроцлаве и хожу туда часто. Уджог - кажется это дружба на корейском? Пришлось научиться, чтобы не выглядеть глупо.
— Да, дружба. — он улыбнулся, — Вы не захотели выглядеть там глупо?
— Я никогда не хочу выглядеть глупо, — сказала она с той прямотой, которая у неё была не резкостью, а просто точностью.

Он засмеялся.

По-настоящему — не сдержанно, не вежливо, а засмеялся, и это было неожиданно и немного оглушительно — как бывает, когда видишь что-то в человеке, о существовании чего догадывался, но не был уверен.

— Что? — спросила Аня.
— Вы, — сказал он. — Вы очень... — он помолчал, подбирая слово, — настоящая.

Аня смотрела на него.

— Это комплимент? — спросила она.
— Да, — сказал он просто.

И что-то в том, как он это сказал — без украшений, без светской обёртки, просто «да» — попало куда-то туда, куда обычно не попадают слова. Она почувствовала, как щёки становятся теплее, и немедленно посмотрела на камбалу с видом человека, внезапно обнаружившего в ней исключительный интерес.

— Ешьте ризотто, пока не остыло, — сказала она.

Он ел. Но улыбался. И она это видела боковым зрением.
Вышли из ресторана в четыре.
До поезда было три часа — достаточно, чтобы пройтись по старому городу, посмотреть на арку Августа, постоять на мосту Тиберия, где камни помнили ещё римские сандалии.
Они шли не торопясь, разговаривали — легко, без усилий, с тем ощущением, что время сегодня устроено иначе, чем обычно.

Со-Джун думал — периодически, против воли — о том, что происходит с ним весь этот день.

Он наблюдал за ней в поезде — как смеётся, как рассказывает про хакера с младенцем, как морщит нос, когда думает.
На пляже — как сняла перчатку и потрогала холодный песок с видом учёного, проверяющего гипотезу.
В ресторане — как закрыла глаза на секунду, попробовав ризотто, как будто хотела запомнить вкус правильно.
Он провёл рядом с красивыми женщинами большую часть своей взрослой жизни — по работе, на мероприятиях, в отношениях.
Он умел быть внимательным, умел быть обаятельным, когда нужно, умел держать правильную дистанцию.

Но сейчас дистанция не держалась.

Она постоянно сокращалась — сама, без его участия, как будто между ними было что-то вроде силы притяжения, которую он не включал и не знал, как выключить. И от этого было одновременно хорошо и неудобно — как бывает неудобно, когда что-то хорошо настолько, что уже непонятно, что с этим делать.

Рука.

Он думал о том, как схватил её за руку у воды. Как это вышло раньше, чем он успел подумать. Как она стояла рядом — ее рука в его руке, тёплая даже через перчатку — и смотрела на их сцеплённые пальцы.

Он убрал руку, потому что надо было убрать.

«Что с тобой», — сказал он себе — так же, как сказал в автобусе, так же, как говорил каждый раз, когда ловил себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следует. — «Что с тобой происходит».

Ответа не было.

Или ответ был, но он предпочитал пока его не формулировать.

На вокзал они пришли в шесть тридцать.
Минхо и Зося уже были там — раскрасневшиеся, явно прошедшие значительно больше километров, чем планировали, с пакетом, из которого торчало что-то, завёрнутое в бумагу.

— Рыба, — сообщил Минхо, поднимая пакет. — На рынке. Свежайшая. Я не знаю, что с ней делать, но не смог пройти мимо.
— Ты купил рыбу, — сказал Со-Джун.
— Рыбу, лимоны и вот это. — Минхо извлёк из кармана маленькую керамическую рыбку на верёвочке. — Это Зосе. Сувенир.
— Мне не нужны сувениры, — сказала Зося.
— Я знаю. Но она была красивая.

Зося посмотрела на керамическую рыбку. Потом на Минхо. Потом убрала её в карман с видом человека, принявшего что-то не вполне ожиданое и решившего пока не анализировать это.

— Как вы? — спросил Минхо у Со-Джуна с интонацией невинности, которая никого не обманывала.
— Нормально, — сказал Со-Джун.
— Хорошо провели время?
— Минхо.
— Я просто спрашиваю.
— Объявят посадку, — сказал Со-Джун и пошёл к табло.

Минхо проводил его взглядом.
Потом посмотрел на Аню — которая смотрела в телефон с тем чуть слишком сосредоточенным видом, который бывает, когда телефон используется как реквизит, а не по назначению.

Он улыбнулся — тихо, себе — и ничего не сказал.

В поезде они сидели так же — за столиком вчетвером, те же места.
За окном Римини уплывал назад, темнея, огни набережной отражались в стекле.
Минхо спал — он засыпал в транспорте мгновенно и без усилий, это был его особый талант.
Со-Джун смотрел в окно.
Аня смотрела в телефон — на этот раз по-настоящему, там было несколько рабочих сообщений, которые она откладывала весь день.
Зося пересела рядом с Аней, когда Минхо заснул.

— Аня, — сказала она тихо.
— Мгм.
— Ты влюбляешься.

Аня подняла взгляд от телефона.
Зося смотрела на неё — спокойно, прямо, с тем выражением, которое означало, что это не вопрос и не предположение, а просто констатация того, что она наблюдала весь день и о чём молчала ровно столько, сколько могла.

— Нет, — сказала Аня.
— Аня.
— Нет, Зося. Это просто... мы просто... это Италия, и море, и всё это, — она неопределённо махнула рукой, — это атмосфера. Это ничего не значит.
— Ты рассказала ему про Минск? — спросила Зося тихо.

Аня замолчала.

— Ты рассказала ему то, о чём вообще никогда ни с кем не откровенничаешь, — продолжала Зося ещё тише. — Мне понадобился год, чтобы ты начала открываться. А ему выложила за один день.

Аня смотрела в телефон. На экране слова расплывались.

— Это случайно вышло, — сказала она.
— Я знаю, — сказала Зося. — Именно поэтому я и говорю.

Пауза.

Колёса стучали на стыках.
Минхо спал с лёгким достоинством человека, умеющего это делать красиво.
За окном Ломбардия плыла в темноте — огни маленьких городков, чёрные поля, редкие фонари у дороги.

— Зося, — сказала Аня наконец — тихо, почти беззвучно, — у него другая жизнь.
— Знаю.
— Другая страна.
— Знаю.
— Это неразумно.
— Знаю, — сказала Зося в третий раз. И взяла её за руку, на секунду, но достаточно. — Я тебе не говорю, что делать. Я просто говорю, что вижу.

Аня смотрела в окно.

Через столик — в отражении стекла — она видела его профиль. Резкий, спокойный. Он смотрел в темноту за окном и думал о чём-то своём, и она не знала, о чём, и это незнание было одновременно правильным и невыносимым.

— Я не влюбляюсь, — сказала Аня — очень твёрдо, очень уверенно, как будто пыталась убедить еще и себя.

Зося молчала.

— Зося.
— Я ничего не говорю, — сказала Зося.
— Ты думаешь.
— Это не запрещено.

Аня посмотрела на неё.
Зося смотрела в окно с видом человека, которому совершенно не нужно ничего говорить вслух.
Аня отвернулась.

За окном Италия уходила в ночь — тихо, без спешки, унося с собой пустой февральский пляж, запах ризотто, стук волны и секунду, когда двое стояли, держась за руки, и смотрели на отступающее море.

Колёса стучали.

Аня смотрела в темноту и ни о чём не думала.

Почти.