Не исчезай

Та ложка йогурта в столовой стала для Феликса началом персонального ада. Как только он вернулся в свою комнату и закрыл дверь, паника накрыла его с головой. Ему казалось, что он чувствует, как еда внутри него превращается в жир, как она растекается по венам, оседая на животе и бедрах.

— Зачем я это сделал? Зачем я его послушал? — шептал он, лихорадочно меряя шагами тесную комнату.

Стены давили. Взгляд упал на зеркало. «Свинья. Слабак. Один раз улыбнулся — и ты уже сдался? Раскис перед Хёнджином?» — внутренний голос не просто говорил, он орал. Феликсу нужно было это заглушить. Срочно.

Тишина была невыносимой.
Он метнулся к столу, вытряхнул содержимое пенала. Среди ручек и карандашей блеснуло маленькое лезвие от канцелярского ножа. Феликс задыхался. Он задрал рукав черного худи, обнажая предплечье, на котором уже белели старые, едва заметные полоски.

Рука дрожала, но как только металл коснулся кожи, наступило странное, пугающее спокойствие. Один резкий рывок — и тонкая красная линия начала заполняться каплями. Боль снаружи на мгновение перекричала боль внутри. Феликс закрыл глаза, тяжело дыша.

Раз. Два. Три.

Теперь он снова контролировал ситуацию. Если он не может контролировать свой вес из-за Хёнджина, он будет контролировать свою кровь.

Следующие три дня Феликс виртуозно избегал Хвана. Он приходил на занятия в последнюю секунду и убегал первым. Он сменил расписание тренировок, лишь бы не пересекаться с волейболистами.

Но Хёнджина было не так-то просто стряхнуть. Он ждал его у входа в корпус в четверг. Хван выглядел паршиво: темные круги под глазами говорили о том, что он тоже не особо спал.

— Ликс, стоять, — Хёнджин преградил ему путь, схватив за плечо.

— Мне некогда, Хван. У меня допзанятие, — Феликс попытался вырваться, но Хёнджин сжал пальцы сильнее.

Случайно. Прямо там, где под тканью скрывались свежие порезы.

Феликс не сдержался — резкий стон боли вырвался из груди, и он инстинктивно дернул рукой, прижимая её к себе. Лицо его вмиг стало еще бледнее, чем обычно.

Хёнджин замер. Его брови поползли вверх, а взгляд мгновенно опустился на предплечье Феликса, которое тот судорожно прижимал к животу.

— Что это было? — голос Хвана стал пугающе тихим.

— Ничего. Просто... мышцу потянул на тренировке. Пусти.

— Покажи руку, — это не была просьба. Это был приказ.

— Нет! Хёнджин, отвали от меня! Что тебе вообще нужно?! — Феликс начал пятиться к лестнице, но Хван в два шага сократил расстояние.

Он не стал церемониться. Он перехватил запястье Феликса — аккуратно, но так крепко, что не вырваться — и резко задрал рукав худи вверх.

Белая ткань бинта, наспех намотанного утром, была пропитана несколькими бурыми пятнами. Хёнджин на секунду перестал дышать. Он смотрел на эту повязку так, будто это была его собственная рана. Его лицо исказилось от какой-то невыносимой, острой муки.

— Ты... ты что творишь с собой, Ликс?! — его голос сорвался. — Сначала голод, теперь это?! За что ты так с собой?!

Вокруг начали оборачиваться студенты. Хёнджин, не говоря ни слова, потащил Феликса в сторону пустой аудитории в конце коридора. Он затолкнул его внутрь и закрыл дверь на замок.

— Оставь меня в покое! — закричал Феликс, забиваясь в угол между шкафами. — Ты не понимаешь! Тебе легко говорить, ты идеальный! У тебя всё под контролем! А у меня ничего нет, кроме этого! Если я не буду худым, если я не буду чувствовать эту боль, меня вообще не будет! Я просто пустое место!

Хёнджин стоял посреди комнаты, сжимая кулаки до хруста. Он вдруг понял, что все его методы «правильного парня» тут не работают. Жалость злит Феликса. Напор — пугает.

— Ты думаешь, я идеальный? — Хёнджин вдруг сорвал с себя спортивную куртку и резко задрал футболку.

На его боку, чуть выше талии, красовался длинный, уродливый шрам от старой операции, а рядом — еще несколько следов, которые явно были оставлены не врачами.

— Я три года назад чуть не вылетел из спорта, потому что вбил себе в голову, что я недостаточно хорош. Я тренировался до разрыва связок, я жрал обезболивающие горстями, пока желудок не начал кровоточить. Я тоже ненавидел себя, Феликс. Каждую ночь, когда смотрел в зеркало и видел там неудачника.

Феликс замолчал. Он смотрел на шрамы Хвана, и мир в его голове начал потихоньку трещать. Хёнджин... его бог... его идеал... тоже был сломлен?

— Я не жалею тебя, Ликс. Я в тебе себя вижу. Того, который чуть не сдох в погоне за призрачным совершенством.

Хёнджин подошел ближе и опустился на колени перед Феликсом, который всё еще сидел на полу. Он осторожно взял его раненую руку и прижал её к своим губам — прямо через бинт.

— Пожалуйста, — прошептал Хван, и Феликс почувствовал, как на его кожу упало что-то теплое и влажное. Хёнджин плакал. — Пожалуйста, не убивай того, кого я люблю.

Сердце Феликса, казалось, просто остановилось.

— Кого ты... что?

— Я люблю тебя, придурок, — Хван поднял голову, и в его глазах была такая голая, неприкрытая правда, что Феликсу стало страшно. — Я полюбил тебя еще в прошлом году, когда увидел, как ты танцуешь один в зале когда шел дождь. Но я боялся подойти, потому что я — тупой хулиган, а ты — искусство. А теперь это искусство само себя режет на куски, и я не знаю, как это остановить.

Феликс смотрел на него, и внутри него что-то надломилось. Голод, лезвия, калории — всё это вдруг показалось таким мелким и ничтожным по сравнению с этой огромной, живой болью в глазах Хёнджина.

Ликс протянул свободную руку и коснулся волос Хвана.

— Прости меня, — выдохнул он, и его самого прорвало.

Он зарыдал — громко, навзрыд, выпуская всю ту черноту, которую копил в себе месяцами. Хёнджин тут же сгреб его в охапку, прижимая к себе так сильно, будто пытался срастить их тела в одно целое. Феликс уткнулся носом в его шею, вдыхая запах мяты и пота, и впервые за долгое время почувствовал, что ему не нужно исчезать, чтобы быть принятым.

Но где-то на задворках сознания всё равно шептал тонкий голосок: «Завтра ты снова проснешься жирным. И он это увидит».

Война не закончилась. Она только перешла в новую, еще более сложную фазу.