Глава 8.
Октябрь обрушился на Шотландские нагорья внезапно, принеся с собой пронзительные ветра, которые по ночам завывали в высоких башнях Хогвартса, словно стая голодных призраков. Многие деревья Запретного леса сбросили свою золотую и багряную листву, обнажив чёрные, искривлённые ветви, царапающие серое, нахмуренное небо. Озеро стало свинцовым и ледяным, и даже гигантский кальмар, казалось, предпочитал отсиживаться на самом дне, подальше от беспокойной поверхности. В замке, благодаря толстым каменным стенам и магическому отоплению, было более менее тепло. К концу первого месяца обучения мы с Эвелин почувствовали острую необходимость вырваться из этих замкнутых пространств. Нам нужен был свежий воздух, даже если этот воздух грозил заморозить нам носы.
Укутавшись в толстые пуффендуйские шарфы в чёрно-жёлтую полоску и натянув тёплые мантии поверх свитеров, мы вышли на крыльцо замка ранним субботним утром. Ветер тут же попытался сорвать с нас капюшоны, но мы лишь рассмеялись и, пригнув головы, зашагали по влажной траве, спускаясь к опушке Запретного леса.
— Я всё думала о том списке факультативов на третий курс, который нам показывал Риэль, – произнесла Эвелин, перекрикивая шум ветра. Её щёки уже успели очаровательно порозоветь от холода. — Там есть Прорицания, Изучение древних рун, Магловедение…
— Магловедение я точно брать не буду, – хмыкнула я, перепрыгивая через особенно глубокую лужу. — Я могу сама читать лекции о том, как работает тостер или почему телевизор теряет сигнал во время грозы. А вот Уход за магическими существами… Это звучит намного интереснее!
— Да, – глаза Эвелин загорелись. — Особенно теперь, когда мы точно знаем, кто будет вести этот предмет. Профессор Кеттлберн уходит на пенсию, это уже решённый вопрос. И, как по секрету шепнула мадам Стебль старостам, новым преподавателем станет Рубеус Хагрид, лесничий и хранитель ключей!
Я затаила дыхание, обдумывая эту новость. Мы видели Хагрида: он возвышался над толпой первокурсников в ночь нашего распределения, когда вёл нас к лодкам, и иногда его большая фигура мелькала на заднем дворе замка, когда он рубил дрова или тащил гигантские тыквы с огорода. Увидеть этого человека-гору в качестве нашего преподавателя было ужасно любопытно.
— Он выглядит… огромным, – с лёгким сомнением протянула Эвелин. — Я слышала от слизеринцев, что он наполовину великан. Говорят, у него в хижине живут чудовища, которые питаются непослушными учениками.
— Слизеринцы много чего говорят, – отмахнулась я. — Если судить по их словам, то и Снейп добрейшей души человек. К тому же, ты видела, как Хагрид смотрел на первокурсников? У него глаза добрые-добрые, как у большого плюшевого медведя. Я уверена, что на его уроках мы забудем о том, что такое снятие очков. С его характером он, скорее всего, просто не умеет ругаться.
За разговорами мы и не заметили, как спустились с холма и оказались у самого края Запретного леса. Здесь ветер стих, запутавшись в плотной стене вековых деревьев. Прямо перед нами, на небольшой поляне, окружённой забором из грубых брёвен, стояла каменная хижина. По сравнению с замком она казалась крошечной, но если присмотреться, её размеры были весьма внушительными: дверь была такой высоты, что в неё мог бы въехать рыцарь на коне. Позади хижины располагался огромный огород, где сейчас дозревали тыквы размером с карету. Рядом на колоде лежал топор, лезвие которого было шире моей грудной клетки.
Вдруг из-за угла хижины раздался рокочущий лай. Эвелин испуганно пискнула и схватила меня за рукав мантии. Из зарослей высокой травы на нас вылетел гигантский чёрный волкодав. Его челюсти лязгали, с клыков летела слюна.
— Кора, бежим! – в панике закричала Эвелин, пятясь назад.
Я замерла, парализованная внезапным страхом, но инстинкты подсказали мне, что убегать от собаки – худшая из возможных идей. Волкодав в два прыжка преодолел разделяющее нас расстояние, встал на задние лапы… и вместо того, чтобы разорвать нас на куски, с радостным повизгиванием обрушил на мои плечи свои тяжеленные лапы, едва не повалив меня в грязь. Его огромный, шершавый язык прошёлся по моему лицу, оставляя за собой мокрую, слюнявую дорожку.
— Клык! А ну фу! Место, кому говорю! – раздался громоподобный бас, от которого, казалось, с деревьев посыпались последние листья.
Дверь хижины распахнулась, и на пороге появился Рубеус Хагрид. Вблизи он выглядел ещё более невероятным, чем издалека. Его лицо почти полностью скрывала спутанная борода и грива чёрных волос, в которых кое-где застряли сухие веточки. На нём было надето огромное, видавшее виды пальто из кротовых шкурок с множеством карманов, из которых торчали какие-то мотки верёвок, связки ключей и птичьи перья.
Волкодав, услышав голос хозяина, виновато опустил уши, убрал лапы с моих плеч и, виляя хвостом так сильно, что его задняя часть ходила ходуном, затрусил к Хагриду.
— Вы уж простите его, девчонки, – прогудел Хагрид, подходя к нам. Его шаги были такими тяжёлыми, что мелкие камешки на земле подпрыгивали. — Он с виду только страшный, а так – трусишка невероятный. Если в лесу ветка хрустнет, он первый под кровать прячется. Не ушиб он вас?
— Нет, сэр, всё в порядке, – я вытерла слюну со щеки рукавом мантии и широко улыбнулась. Мой страх испарился без следа. Глаза Хагрида, тёмные, блестящие, как два огромных жука, прячущиеся в зарослях бороды, действительно лучились искренней теплотой и участием.
— Какой я тебе «сэр», – Хагрид добродушно отмахнулся огромной ручищей. — Я просто Хагрид. Хранитель ключей и лесничий Хогвартса. А вы, стало быть, с первого курса? Пуффендуй, если не ошибаюсь, по шарфам-то?
— Да, – кивнула Эвелин, которая тоже начала приходить в себя и с робким любопытством разглядывала великана. — Я Эвелин. А это Кора. Мы просто гуляли… Замок показался слишком тесным сегодня.
Хагрид понимающе закивал, отчего его борода пришла в бурное движение.
— Понимаю, понимаю. Каменные стены иногда как тиски, дышать не дают. Особенно тем, у кого душа к свободе тянется. Пуффендуйцы, они вообще к земле поближе, к природе. Хороший факультет. Честный. Ну, раз уж забрели в мои края, заходите в гости! Чайку выпьем, согреетесь. Ветер нынче злой, кости ломит.
Мы с Эвелин переглянулись и, не сговариваясь, радостно закивали. Предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отказываться. Внутри хижина Хагрида представляла собой одну огромную, круглую комнату, где всё было сделано с учётом габаритов хозяина. Под потолком, среди деревянных балок, висели связки сушёного чеснока, окорока, фазаны и пучки странных, резко пахнущих трав. В огромном каменном очаге весело полыхал огонь, над которым на чёрном железном крюке висел медный чайник размером с хороший котёл. В углу стояла кровать, застеленная лоскутным одеялом, которая выглядела так, словно на ней могла бы с комфортом разместиться вся наша женская спальня. В воздухе висел густой аромат: смесь дыма, жареного мяса, старой кожи, собачьей шерсти и чего-то сладковато-пряного. Это был запах дикой природы, перенесённый в помещение.
Хагрид тяжело опустился на скрипнувший деревянный стул и жестом пригласил нас сесть на скамью у стола. Клык тут же уложил свою тяжёлую голову мне на колени и блаженно закрыл глаза, когда я начала чесать его за ушами.
— Выкладывайте, как вам первый месяц в Хогвартсе? – спросил Хагрид, снимая с огня кипящий чайник. Он достал из шкафчика три кружки и начал щедро сыпать в них чайные листья. — Учителя сильно лютуют? Снейп, небось, уже все соки выжал?
— О да, – Эвелин тяжело вздохнула. — Профессор Снейп пугает нас до смерти. На его уроках мы боимся даже моргнуть. Чуть что не так – сразу минус баллы.
Хагрид со стуком поставил перед нами кружки, из которых поднимался ароматный пар.
— Эх, Северус… У него свой подход. Он думает, что если держать учеников в ежовых рукавицах, из них толк выйдет. Но вы не принимайте близко к сердцу. Зелья – наука тонкая, там ошибки дорого стоят. Но я вот всегда считал, что учёба должна радость приносить, а не страх.
Он подошёл к шкафу, порылся в нём и достал огромную жестяную банку.
— Вот, угощайтесь! Сам пёк, по особому рецепту. Кексы с изюмом!
Он высыпал на стол гордую кучу выпечки. Кексы выглядели аппетитно, но когда я взяла один и попыталась откусить, раздался подозрительный хруст. Я с ужасом поняла, что мои зубы не смогли оставить на поверхности кекса ни малейшей вмятины. Название «каменные кексы» было отнюдь не метафорой.
Украдкой взглянула на Эвелин. Та мужественно пыталась размочить свой кекс в чае, но даже кипяток не брал эту кулинарную крепость. Чтобы не обидеть Хагрида, мы решили делать вид, что едим, аккуратно пряча кексы в карманы мантий под столом, и сосредоточились на чае, который оказался просто восхитительным – крепким, сладким и невероятно согревающим.
— Мы слышали, Хагрид, – начала я, обхватив горячую кружку двумя руками, — что на третьем курсе вы будете вести у нас Уход за магическими существами. Это правда?
Лицо Хагрида мгновенно преобразилось. Его глаза засияли такой радостью и гордостью, что мне стало тепло на душе. Борода разъехалась в стороны, обнажив широченную улыбку.
— Слухи в Хогвартсе летят быстрее, чем снитч, – добродушно хохотнул он. — Да, профессор Дамблдор оказал мне такую честь. Старина Сильванус совсем сдал, ему бы на покой, вот директор и решил доверить дело мне. И я вам так скажу, девочки: это будут лучшие уроки в вашей жизни!
Он подался вперёд, опёршись огромными локтями о стол.
— Большинство волшебников, знаете ли, существ не понимают. Они их боятся. Если у зверя клыки или он огнём плюётся – всё, монстр, надо убить или в клетку посадить. А ведь твари, они как люди! К ним с душой надо. Если ты к гиппогрифу с уважением подойдёшь, поклонишься ему, покажешь, что зла не желаешь – он тебя на край света на спине унесёт. А если с палкой попрёшь – ну, пеняй на себя. Нет плохих существ, девчонки. Есть только плохие хозяева и невежество.
В его голосе звучала такая глубокая, искренняя страсть, что я слушала его, затаив дыхание. Я вспомнила холодные лекции Снейпа о том, что Зельеварение – это точная наука, не терпящая творчества. И как же это контрастировало с философией Хагрида, где всё строилось на эмпатии, понимании и уважении к живой природе.
— А каких существ мы будем изучать? – с замиранием сердца спросила Эвелин. — Вы покажете нам единорогов?
— Единороги – это само собой, это классика, – отмахнулся Хагрид, словно единороги были чем-то обыденным вроде дворовых кошек. — Но я для вас кое-что поинтереснее припасу! Флоббер-черви – это скукота, ими пускай первоклашки балуются. Мы с вами будем изучать настоящих, серьёзных зверей. Нюхлеров, которые золото чуют за милю! Поможем выхаживать соплохвостов... ну, это если Дамблдор разрешит. А может, даже лунтецов покажу, если поймаем!
Он вдруг хитро прищурился, понизил голос и оглянулся на плотно закрытую дверь, словно опасаясь, что нас кто-то подслушивает.
— Раз уж вы в гости зашли... Хотите на кое-что посмотреть? Только это секрет. Большой секрет.
Мы с Эвелин закивали так рьяно, что у нас чуть не оторвались головы. Хагрид тяжело поднялся, подошёл к своей кровати и вытащил из-под неё небольшую, обмотанную старым шерстяным шарфом деревянную коробку. Внутри коробки что-то тихонько возилось и попискивало. Он поставил коробку на стол перед нами и осторожно, двумя огромными пальцами, раздвинул края. Внутри, на подстилке из сухих листьев и мха, копошилось нечто невероятное. Существо было размером с котёнка, но на этом сходство заканчивалось. У него было гладкое, бархатистое тельце глубокого изумрудного цвета, длинный, цепкий хвост и мордочка, напоминающая нечто среднее между лисой и дракончиком. На его спинке, словно два хрупких лепестка, трепетали полупрозрачные, переливающиеся всеми цветами радуги крылышки.
— Ох, Мерлин! – выдохнула Эвелин, не в силах оторвать взгляд. — Кто это?
— Это, девочки, детёныш пикси-перевёртыша, родственника корнуэльских пикси, – с гордостью прошептал Хагрид, бережно поглаживая существо по спинке своим грубым пальцем. Зверёк заурчал, звук был похож на стрекотание кузнечика. — Я нашёл его в лесу на прошлой неделе. Выпал из гнезда, бедненький. Левое крылышко было помято. Пришлось наложить мазь из бадьяна и сока полыни. Ещё неделька-другая, окрепнет, и я его обратно в лес выпущу.
Я осторожно протянула руку. Зверёк обнюхал мой палец крошечным влажным носом, а затем лизнул его тёплым, шершавым язычком. Ощущение было настолько нежным и щемящим, что у меня на глаза навернулись слёзы. Это была магия в её самом чистом, первозданном виде – жизнь, спасённая заботливыми руками огромного человека.
— Он прекрасен, Хагрид, – искренне сказала я, поднимая на лесничего восхищённый взгляд. — Вы его вылечили. Вы действительно невероятно хорошо разбираетесь в животных.
Хагрид смущённо кашлянул, его щёки над бородой слегка порозовели.
— Да ладно вам. Просто делаю, что могу. Лес – он живой, ему помогать надо. А существа… они доброту помнят. Всегда помнят.
Мы просидели в хижине Хагрида ещё несколько часов. Мы пили чай, слушали его невероятные (и, порой, пугающие) истории о стычках с кентаврами, о том, как однажды в озеро заплыла гигантская водяная змея, и о том, почему никогда нельзя смотреть в глаза мантикоре. Время в его хижине текло совершенно иначе, чем в замке. Уроки Ухода за магическими существами у Хагрида будут кардинально отличаться от других. Никто не будет снимать очки за неправильно нарезанный корень или не так взмахнувшую палочку. Наоборот, Хагрид будет щедро раздавать баллы тем, кто проявит смелость подойти к гиппогрифу или не испугается взять в руки банку с огнекрабами. Его уроки станут самым ожидаемым событием нашего будущего третьего курса.
Когда за окнами начало темнеть, Хагрид спохватился.
— Ох ты ж, батюшки! Уже сумерки! Заболтал я вас, девчонки. А ну, марш в замок! В темноте по территории шляться первокурсникам не положено. Филч, старый пройдоха, только и ждёт, чтобы кого-нибудь на отработку загнать.
Он накинул своё необъятное пальто, взял в руки тяжёлый фонарь на длинной ручке, свет от которого прорезал сгущающуюся тьму, и лично проводил нас до самых дверей Хогвартса. Клык трусил рядом, изредка тычась мокрым носом мне в ладонь.
— Спасибо вам, Хагрид, – сказала я, стоя на освещённом факелами крыльце. — За чай. И за рассказы. И за… ну, вы поняли. За секрет.
— Заходите ещё, когда заскучаете, – подмигнул великан, его глаза весело блеснули в свете фонаря. — Двери моей хижины для вас всегда открыты. Бегите на ужин, а то всё вкусное без вас съедят!
Мы с Эвелин помахали ему на прощание и юркнули в тёплый, светлый коридор замка. Желудок предательски урчал, требуя нормальной еды после «каменных кексов», но на душе было удивительно легко.
***
Выходные пролетели как один короткий, яркий миг, оставив после себя лишь приятное послевкусие крепкого чая и воспоминания о крошечном пикси-перевёртыше. А затем в свои права вновь вступили школьные будни. Время в Хогвартсе имело странную, почти магическую особенность: оно то тянулось бесконечно долго на лекциях по Истории магии, где монотонный голос профессора Бинса убаюкивал надёжнее любого зелья, то мчалось вскачь, стирая границы между днями. Октябрь незаметно перетёк в ноябрь, принеся с собой бесконечные дожди, стучавшие по витражным окнам замка, и промозглый холод, от которого не спасали даже самые толстые шерстяные мантии.
Наши дни превратились в калейдоскоп из заклинаний, пергаментов, скрипящих перьев и гулких коридоров. Мы учились превращать спички в иголки на строгих, но справедливых уроках профессора МакГонагалл. Пачкали руки по локоть в земле в тёплых, влажных теплицах профессора Стебль, изучая свойства прыгающих луковиц, что заставляло нас чувствовать себя по-настоящему на своём месте, на факультете земли и трудолюбия. Заставляли перья левитировать под радостные возгласы профессора Флитвика и откровенно скучали на уроках Защиты от Тёмных искусств, пытаясь понять быстрый лепет молодого профессора Финча. Но был один предмет, который стоял особняком. Предмет, перед которым меркли все остальные заботы, а сердце начинало биться быстрее не от радостного волнения, а от леденящего страха.
Зельеварение.
Уроки проходили в подземельях, где температура всегда была на несколько градусов ниже, чем в остальном замке. Каменные стены здесь всегда оставались влажными, покрытыми тонкой пленкой конденсата, а тусклый свет факелов выхватывал из полумрака жутковатые стеклянные банки с заспиртованными животными, плавающими в мутных жидкостях. Самым пугающим элементом этого подземелья были не банки и не холод. Им был профессор Северус Снейп.
Он появлялся в классе всегда одинаково: бесшумно, словно огромная летучая мышь, распахивая дверь подземелья так, что та с грохотом ударялась о стену. Его чёрная мантия развевалась за его спиной, а одного лишь взгляда его холодных, пустых глаз, похожих на два тёмных туннеля, было достаточно, чтобы класс мгновенно погружался в гробовую тишину. Снейп не повышал голос, чтобы привлечь внимание. Он говорил негромко, но каждое его слово ввинчивалось в мозг, заставляя учеников цепенеть.
В гневе он был поистине страшен. Мы поняли это на первой же неделе, когда пухлый мальчик с нашего факультета перепутал порядок добавления ингредиентов в зелье, исцеляющем от прыщей. Его котёл расплавился в бесформенную лужу, а едкий зелёный дым заполнил всё подземелье, заставляя нас кашлять и лезть на парты с ногами, чтобы спастись от разъедающей обувь жижи. Лицо Снейпа в тот момент исказилось от такой ярости, что, казалось, температура в классе упала до абсолютного нуля. Его отповедь была настолько жестокой, унизительной и безжалостной, что пуффендуец расплакался прямо у своего разрушенного котла. Слизеринцы, сидевшие на другой стороне класса, откровенно смеялись, а Снейп не сделал им ни единого замечания, лишь снял с Пуффендуя баллы.
Этот случай стал для меня уроком, который я усвоила лучше любого заклинания. Я поняла: чтобы выжить на Зельеварении, нужно стать идеальным механизмом, не допускающим ни единой ошибки. Я поставила перед собой цель – выполнять работу так безупречно и примерно, как только могла, лишь бы не выводить декана Слизерина из себя. К моему удивлению и огромному облегчению, в этом стремлении я оказалась не одна. Седрик и Эвелин придерживались точно такой же тактики. Вместо того чтобы поддаваться панике, мы образовали негласный, но невероятно эффективный тандем. Мы делили обязанности и проверяли друг друга на каждом этапе. Пока Снейп расхаживал между рядами, словно хищник, выискивающий слабую жертву, мы работали, обмениваясь лишь короткими кивками и напряжёнными взглядами.
— Змеиные клыки истолчены в мелкую пудру, Кора, – едва слышно шептал Седрик, придвигая ко мне латунную ступку.
— Отлично. Я подготовила рогатых слизней. Четыре штуки, как в учебнике, ни граммом больше, – так же тихо отвечала я, передавая ему нож с серебряным лезвием.
Мы резали корни маргариток на равные части. Отмеряли капли сока флоббер-червя с дотошностью аптекарей. Когда в рецепте было сказано помешивать зелье три раза по часовой стрелке, мы мешали ровно три раза, не допуская даже малейшего отклонения. Наше усердие начало приносить плоды. В то время как у других учеников зелья подозрительно шипели, плевались искрами или источали запах тухлых яиц, над нашими котлами всегда поднимался ровный, правильный пар нужного оттенка. Очень скоро наша троица заслужила на его уроках определённую, весьма прочную репутацию. Это не могло укрыться от глаз слизеринцев. Они сидели на своей половине класса, вальяжно развалившись на стульях, уверенные в своей безнаказанности и покровительстве своего декана. Они привыкли, что Снейп хвалит только их, но когда профессор, неслышно подойдя к нашему столу, заглянул в мой котёл, где тихо булькало идеальное зелье забывчивости безупречного бледно-лилового цвета, слизеринцы напряглись.
Снейп долго молчал, его нос почти касался поднимающегося пара. Он прищурился, ища повод придраться. Огонь под котлом был правильной температуры. Нарезка ингредиентов идеальна. Моё дыхание замерло в горле.
— Приемлемо, – наконец, процедил он сквозь зубы тоном, в котором сквозило ледяное разочарование от того, что мы не дали ему повода для унижения. Он резко развернулся, взмахнув полами мантии, и направился к пуффендуйцу с задней парты, чей котёл начал опасно подрагивать.
Чейс Родстер и его приспешники одаривали нас тяжёлыми, полными жгучей зависти взглядами. То, что какие-то «жалкие пуффендуйцы» смели варить зелья наравне с ними, а то и лучше, выводило их из себя. Но они не могли ничего поделать, потому что наша работа была безупречна. Однако я понимала, что одной только аккуратности недостаточно. Практика – это половина дела, но Снейп ещё и обожал устраивать словесные допросы. Он мог в любую секунду прервать урок и задать вопрос по теории, ответ на который требовал не простого прочтения учебника, а глубокого понимания той или иной темы. Те, кто запинался или отвечал неточно, немедленно теряли баллы для своего факультета и получали порцию отборного сарказма.
Я не собиралась становиться его мишенью. Страх перед его гневом пробудил во мне настоящую одержимость. В своё свободное время, когда большинство первокурсников отдыхали в тёплых гостиных, играли в Плюй-камни или обсуждали предстоящие матчи по квиддичу, я уходила в библиотеку. Огромный, пахнущий старыми страницами, пылью и воском читальный зал стал моим вторым домом. Под суровым, бдительным взглядом мадам Пинс, школьного библиотекаря, похожей на изголодавшегося стервятника, я брала с полок толстые, тяжёлые фолианты: «Магические отвары и зелья», «Тысяча магических растений и грибов», «Сильнодействующие зелья». Я проглатывала страницу за страницей, вчитывалась в сложные рецепты, запоминала свойства редких растений и заучивала наизусть совместимость различных магических субстанций. Мне нравились эти старые книги. Многие из них были украшены удивительными иллюстрациями – подробными, детализированными рисунками трав и корешков, которые завораживали меня. Я часами могла рассматривать, как нарисован корень асфоделя или как точно переданы оттенки на шкуре бумсланга. Я переписывала в свой пергамент свойства безоара – камня из желудка козы, способного спасти от большинства ядов, – и составляла длинные таблицы, систематизируя полученные знания. Эвелин бывало сидела рядом со мной, читая свои книги по заклинаниям, и иногда обеспокоенно качала головой, видя, как я маниакально зазубриваю очередную главу о зельях.
Мои усилия принесли свои плоды на одном из самых напряжённых уроков в конце ноября. Мы изучали основы ядов, и Снейп, пребывавший в особенно скверном настроении из-за надвигающейся зимы и постоянных сквозняков в подземельях, сыпал вопросами направо и налево. Пуффендуй уже лишился двадцати очков из-за того, что кто-то не смог отличить аконит от борца. Снейп медленно шёл по проходу. Стук его каблуков по каменному полу эхом отдавался в тишине класса. Он остановился прямо напротив моей парты. Я уставилась в свой учебник, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Мисс Эшфорд, – его голос был тихим, шелестящим, как сползающая змеиная кожа. — Раз уж вы с таким упоением изображаете из себя прилежную ученицу, ответьте мне: какова будет реакция, если к настою полыни добавить измельчённый корень асфоделя?
Вопрос был с подвохом. Этого не было в текущей главе учебника, мы должны были проходить это только в конце первого курса. Слизеринцы на задних партах мерзко захихикали, предвкушая мой провал. Седрик рядом со мной напрягся, его рука сжала перо. Но я знала ответ. По счастливой случайности, я читала об этом всего три дня назад.
Подняла голову. Моё сердце билось так громко, что я боялась, Снейп его услышит, но голос прозвучал на удивление ровно и спокойно:
— Из асфоделя и полыни, сэр, готовят усыпляющее зелье такой силы, что его называют Напитком живой смерти. Корень асфоделя выступает катализатором, многократно усиливая седативные свойства полыни, и без должной температурной обработки может привести к необратимой коме.
В подземелье повисла звенящая тишина. Смешки со стороны Слизерина мгновенно стихли. Чейс уставился на меня с таким видом, словно я только что отрастила вторую голову. Снейп не пошевелился. Он смотрел на меня своими чёрными, нечитаемыми глазами. В его взгляде промелькнула целая гамма эмоций, которую было сложно расшифровать. Я видела там явное, жгучее раздражение от того, что его план публично принизить пуффендуйку с треском провалился. Ему отчаянно хотелось найти ошибку в моих словах, поймать меня на неточности. Но её там не было. И где-то в самой глубине этих тёмных глаз, за стеной неприязни, скользнуло нечто похожее на мимолётное удовлетворение. Удовлетворение мастера, который внезапно обнаружил, что кто-то действительно уважает его науку и понимает её сложность.
— Вы забыли упомянуть, Эшфорд, что корень асфоделя должен быть собран исключительно в фазу убывающей луны, – наконец, холодно произнёс Снейп. — Иначе зелье приобретёт токсичные свойства. Но... в целом, ответ верный.
Он не начислил Пуффендую баллов, чего с радостью сделал бы профессор Флитвик или МакГонагалл, но и не отнял их. Он просто резко отвернулся и продолжил урок, оставив меня с дрожащими руками и колотящимся сердцем, но с чувством невероятной, тихой победы. Я посмотрела на Эвелин, и она незаметно показала мне большой палец под партой.
Вот так незаметно летело время. Учёба захватила нас целиком, поглотив все наши мысли и силы. Дни становились всё короче, а ночи длиннее и холоднее. Октябрьские штормы сменились ноябрьскими заморозками, которые сковали поверхность Чёрного озера сверкающей коркой льда. Окрестные горы покрылись плотными белыми шапками, а Запретный лес теперь выглядел как армия серебряных призраков, застывших под слоем инея. Замок стал продуваться насквозь. Несмотря на весело пылающие камины в каждом классе и факелы коридоре, в пустых галереях гуляли ледяные сквозняки. Мы всё чаще кутались в тёплые шерстяные мантии и старались бежать из класса в класс как можно быстрее. Дыхание превращалось в белые облачка пара даже в некоторых аудиториях. Утренние совы, приносившие почту, часто влетали в Большой зал припорошенные снегом, отряхиваясь и недовольно ухая. Привидения замка казались ещё более бледными и холодными, и мы старались обходить их стороной, чтобы не попасть в ледяную волну воздуха, которая всегда сопровождала их появление.
Но вместе с холодом в Хогвартс пришло нечто волшебное. Ожидание. В воздухе начало витать предвкушение праздника. Однажды утром, поднимаясь на завтрак, мы с Эвелин застали Хагрида на первом этаже. Он, громко кряхтя, тащил за собой огромную, великолепную пихту, ветви которой были покрыты толстым слоем пушистого снега. Запах свежей хвои, морозного леса и смолы мгновенно разнёсся по всему холлу, вытесняя запах сырости. Профессор Флитвик, стоя на стремянке, уже украшал гирляндами доспехи рыцарей.
Наступил декабрь. Приближалось Рождество.