След
Она не спала.
Всю ночь Сиара сидела на полу, привалившись спиной к холодной каменной стене, и смотрела в темноту. Свеча погасла, и комната стала похожа на чрево — тесное, глухое, беззвучное. Только собственное дыхание, только стук сердца, да этот странный, пульсирующий жар на запястье, который не утихал, даже когда всё вокруг застыло в ледяном оцепенении.
Она пробовала не думать. Пробовала вспоминать — но в голове было пусто, как в выгоревшем поле. Только обрывки: матушкин голос, треск огня, золотая вспышка. И потом — пустота. Она не знала, сколько прошло времени. Мир за окном оставался серым и мутным, будто там, за стеклом, не было ни утра, ни ночи, только вечный, застывший туман.
Когда за дверью послышались шаги, Сиара вздрогнула. Она попыталась встать, но ноги затекли, и ей пришлось ухватиться за край кровати, чтобы не упасть. Засов лязгнул, дверь отворилась, и на пороге появилась та же женщина — Нейра, как она потом узнает. В руках у неё был свёрток.
— Одевайся, — сказала она, бросив свёрток на кровать. — Через час диагностика. Не заставляй ждать.
— Диагностика? — голос Сиары сел, сорвался на шёпот. — Что это значит?
Нейра посмотрела на неё с той же холодной бесстрастностью, с какой смотрит на больного зверя лекарь, который знает, что тот не выживет.
— Это значит, что мы узнаем, кто ты. Какая кровь в тебе течёт. Какая сила спит внутри. И умрёшь ли ты до того, как она проснётся.
Она сказала это так буднично, будто речь шла о погоде, и вышла, не закрыв дверь. Сиара осталась стоять, глядя на пустой проём. В груди снова заныло — пустота внутри разрасталась, заполняя всё пространство под рёбрами. Она не знала, что такое диагностика. Она не знала, что такое Академия. Она не знала ничего. Но одно она поняла точно: обратной дороги нет.
Она развернула свёрток. Там была одежда — тёмная, грубая, без украшений. Широкие штаны, рубаха, куртка и сапоги на толстой подошве. Всё чужое, не её, но хотя бы чистое. Она переоделась медленно, чувствуя, как холодная ткань облегает тело. На запястье фиолетовый след горел всё ярче, будто предчувствуя что-то важное.
В коридоре её ждала Нейра. Они пошли молча: женщина впереди, Сиара — сзади, стараясь не отставать и не смотреть по сторонам. Но смотреть было не на что — коридоры академии казались бесконечными. Каменные стены, высокие своды, факелы в железных держателях, которые горели ровным, мертвенным светом. Ни окон, ни дверей, только бесконечный серый камень и тишина. И запах — сырость, плесень и что-то ещё, металлическое, острое, что щипало ноздри.
Они остановились перед массивной дубовой дверью, обитой железом. Нейра толкнула её, и Сиара вошла внутрь.
Это была просторная круглая зала. Света было больше, чем в коридоре — несколько свечей на высоких подсвечниках, да ещё странные шары под потолком, которые излучали мягкое, голубоватое сияние. В центре стоял каменный постамент с углублением, похожим на чашу. Рядом с ним — трое.
Первый — мужчина в тёмной мантии, с длинной седой бородой и пронзительными глазами цвета старого серебра. Второй — женщина, тонкая, как тростинка, с кожей такого оттенка, будто её выбелили на солнце, и с длинными ушами, которые торчали из-под капюшона. Третий — низкий, коренастый, с широкими плечами и тяжёлым взглядом, как у быка, которого загнали в стойло.
Они смотрели на неё. Все трое. Сиара почувствовала, как кожа покрывается мурашками, и сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь.
— Подойди к чаше, — сказал седой мужчина. Голос у него был низким, раскатистым, как дальний гром.
Сиара сделала шаг вперёд. И ещё один. Ноги подкашивались, но она заставила себя не останавливаться. Она подошла к постаменту и увидела, что внутри чаши ничего нет — только тёмный, как ночь, камень.
— Положи руку, — сказал мужчина. — Ту, где след.
Она замерла. След на запястье пульсировал, будто отзываясь на его слова. Сиара медленно подняла руку и, преодолевая внутреннее сопротивление, опустила её в чашу.
И мир взорвался светом.
Фиолетовая вспышка ударила из чаши, взметнулась к потолку, разлетелась искрами по зале. Сиара вскрикнула, попыталась отдёрнуть руку, но кто-то схватил её за плечо и удержал. Она не видела, кто это был — только слышала шёпот. Трое у постамента переглянулись между собой, и женщина с длинными ушами покачала головой.
— Чистая кровь, — сказала она. Голос у неё был тихим, как шуршание листьев. — И в то же время — пустота. Она не принадлежит ни одному из известных родов.
— Это невозможно, — сказал коренастый. — Если она дракон, у неё должен быть цвет. Серебро, медь, золото, хоть бурая чешуя. А у неё — ничего.
— Есть одно исключение, — тихо сказал седой. — Белый.
В зале повисла тишина. Такая глубокая, что Сиаре показалось, будто она слышит, как потрескивают свечи.
— Белый дракон не появлялся тысячу лет, — сказала женщина. — И никогда — в теле человека без рода. Это невозможно.
— А ты видишь её кровь, — ответил седой. — Она чиста. И она пуста. Это не цвет, это — отсутствие цвета. Свет, который ещё не нашёл своей формы.
Сиара не понимала, о чём они говорят. Слова «белый», «чистая кровь», «отсутствие цвета» кружились в голове, как мутные круги в воде. Ей было страшно. Ей было больно. Рука, лежавшая в чаше, начинала гореть, будто туда снова налили огонь.
— Что со мной? — прошептала она. — Кто я?
Трое переглянулись. Женщина шагнула вперёд, и Сиара увидела её глаза — светлые, почти прозрачные, с вертикальным зрачком. Как у змеи. Или как у того, кто не принадлежит миру людей.
— Ты не знаешь, кто ты, — сказала она. — Но твоя сила знает. Она заперта. Блокирована. Если её не снять, она убьёт тебя. Не сразу. Но она сожжёт тебя изнутри, как огонь сжигает сухой хворост.
Сиара отдёрнула руку. Чаша погасла, и в зале снова стало темно. Только голубой свет шаров под потолком.
Она смотрела на свой след на запястье. Он горел ярче, чем утром. Пульсировал в такт сердцу, и в этом ритме чувствовалась какая-то насмешка. Судьба. Или проклятие.
— Что мне делать? — спросила она, глядя в глаза женщине.
— Учиться, — ответила та. — Выживать. Искать ответы. Это всё, что ты можешь.
Диагностика закончилась. Сиару вывели из залы, провели через лабиринт коридоров и оставили перед дверью в какое-то помещение. Нейра не пошла с ней — она исчезла так же бесшумно, как появилась.
Сиара толкнула дверь и вошла внутрь. Это была трапезная — длинный зал с грубыми деревянными столами, скамьями и высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые сочился серый, больной свет. За столами сидели люди. Или то, что было похоже на людей.
Сиара замерла на пороге, чувствуя, как на неё смотрят десятки глаз. Взгляды были разные — любопытные, равнодушные, злые. Она не знала, куда идти. Она не знала, как здесь принято сидеть. Она стояла, сжимая руки в кулаки, и чувствовала, как пустота в груди разрастается до размеров, в которых можно утонуть.
— Эй!
Голос был громким, насмешливым, немного хриплым. Сиара повернула голову и увидела парня, который сидел за дальним столом и махал ей рукой. Он улыбался — широко, нагловато, будто только что пошутил, и ожидал, что она тоже засмеётся. Но Сиара не смеялась.
Парень был высоким, широкоплечим, с тёмными, взлохмаченными волосами и весёлыми глазами, в которых, однако, читалась какая-то глубокая, застарелая усталость. Он сидел один — за столом, где больше никого не было, и жестом приглашал её подойти.
— Иди сюда, — сказал он, когда она подошла ближе. — Ты же новенькая, да? Мы все через это прошли. Садись, не бойся. Я не кусаюсь. Ну, не сильно.
Он усмехнулся, и в этой усмешке не было злости. Только привычка прятать что-то, что болит. Сиара медленно опустилась на скамью напротив него. Она не знала, почему она села. Может быть, потому что он был первым, кто улыбнулся ей в этом мире, где все смотрели холодно и требовательно.
— Я Яр, — сказал он, протягивая ей хлеб, лежавший на тарелке. — Не бойся, это не отравлено. Просто чёрствый, как моя душа. Ешь, тебе нужно.
Сиара взяла хлеб. Руки дрожали, но она сделала над собой усилие и откусила. Хлеб был сухим, жёстким, но во рту стало тепло, и это был первый тёплый глоток за последние, такие длинные, часы.
— Я Сиара, — сказала она тихо.
— Знаю, — кивнул Яр. — В академии всё знают про новенькую с фиолетовым следом. Ты уже легенда. Или шут. Это зависит от того, кого спросишь.
Он усмехнулся и отломил кусок хлеба от своей краюхи. Сиара смотрела на него, чувствуя, как странное тепло разливается в груди. Не то тепло, от которого можно согреться. А то, которое не даёт тебе рассыпаться на куски.
— Тебе не страшно? — спросила она.
— В смысле? — он приподнял бровь.
— Всё это. Неизвестность. Опасность. Место, где ты никому не нужен.
Яр задумался. На мгновение его лицо стало серьёзным, почти грустным. А потом он снова улыбнулся — той же нагловатой, привычной улыбкой.
— Страшно, конечно, — сказал он. — Но я научился смеяться. Когда смеёшься, страшно становится не так страшно. Или хотя бы не так заметно.
Он усмехнулся, но в глазах у него было что-то твёрдое, настоящее. То, что он не мог спрятать за шуткой. Что-то похожее на то, что Сиара чувствовала в своей груди. Пустота, которая ждала, чтобы её заполнили.
Она не знала, что это значит. Но впервые за долгое время ей показалось, что она не одна.