14 𝘿𝙖𝙢𝙞𝙖𝙣 𝘼𝙮𝙧𝙤
𝘿𝙖𝙢𝙞𝙖𝙣 𝘼𝙮𝙧𝙤
Дамиан вышел в коридор, но не ушёл далеко - остановился у стены напротив двери в её комнату, прислонился плечом, будто тяжесть собственных слов вдруг стала давить сильнее обычного. В доме стояла тишина, только где‑то далеко тикали часы, отсчитывая секунды, которые сейчас казались ему слишком длинными, слишком пустыми.
Он прикрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнула эта сцена: Мира сидит на кровати, маленькая, сжавшаяся, пальцы побелели от того, как она вцепилась в одеяло. А потом - эти её слова, тихие, дрожащие: «Я просто скучаю по ним. Что тут такого?»
В груди у него что‑то неприятно шевельнулось - не жалость, он бы это сразу отмёл, назвав слабостью, а какое‑то колючее, упрямое чувство, будто кто‑то провёл острым краем по чему‑то плотно запертому внутри. Он не любил эту её уязвимость. Она мешала. Делала её не такой, какой он хотел её видеть: сильной, собранной, той, кто не рассыпается от первого же тяжёлого взгляда.
«Слабость никому не нужна», - повторил он про себя, как мантру, как правило, которое спасало его всю жизнь. В его мире выживали те, кто умел держать лицо, кто не позволял себе зависеть от чужих улыбок и тёплых слов. От воспоминаний.
Но потом она сказала то, что заставило его остановиться, развернуться, потребовать доказательств: «Ты моя». И в её глазах мелькнуло что‑то, чего он ждал и боялся одновременно - подчинение. Не крик, не слёзы, не мольбы, а эта тихая, вымученная покорность, с которой она произнесла: «Я не убегу. Здесь мой дом теперь».
Дамиан стиснул зубы. Это должно было принести удовлетворение. Именно этого он и добивался - чтобы она перестала цепляться за прошлое, за тех, кто ей не поможет, чтобы наконец поняла, кто здесь решает, кто здесь держит всё под контролем. И она поняла. Смирилась.
Только почему тогда это чувство внутри не становилось спокойнее, а наоборот - росло, царапалось, требовало чего‑то ещё?
«Она просто устала бороться», - жёстко оборвал он свои мысли. Это было самое логичное объяснение. Не потому, что она действительно приняла его правила, а потому, что у неё не осталось сил сопротивляться. И это было даже лучше: покорность, рождённая усталостью, держалась крепче, чем та, что приходила от искреннего согласия.
Он медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу, стирая с себя остатки этой странной, неуместной неловкости. Теперь всё шло так, как должно. Мира больше не будет плакать по подругам, не будет вздрагивать от каждого шороха, не будет смотреть на него глазами, полными страха и упрёка. Она научится быть здесь. С ним.
И если для этого ей придётся похоронить часть себя - ту, что тянулась к Анель и Авроре, к дому, к прежней жизни, - значит, так тому и быть. Он не собирался делать ей легче. Он собирался сделать её своей. А для этого мягкость была лишней. Опасной.
Дамиан оттолкнулся от стены, расправил плечи, возвращая себе привычную уверенность. В голове уже складывался следующий шаг: завтра он даст ей какое‑нибудь поручение, что‑то простое, но требующее внимания, чтобы она не оставалась наедине со своими мыслями. Чтобы не было времени скучать. Чтобы привыкала к этому дому, к его правилам, к нему.
Он бросил короткий взгляд на дверь, за которой сейчас сидела Мира, и на мгновение ему показалось, что он слышит, как там, в тишине, она тихо всхлипывает, пряча лицо в ладони. Но он тут же отогнал эту мысль. Он не хотел её жалеть. Жалость делала людей слабыми, а он не мог позволить себе быть слабым ни на секунду.
Развернувшись, он пошёл по коридору прочь, чеканя шаг, будто каждым ударом подошвы по полу вбивал в этот дом свою волю. Завтра всё будет иначе. Она станет другой. И он сделает для этого всё, что потребуется.
Утро.
Дамиан вошёл в комнату - так, будто имел право врываться в любое её пространство, в любую её минуту. В руках он держал поднос: на нём - фарфоровая чашка, тарелка с омлетом, ломтик хлеба, маленькая вазочка с ягодами. Всё выглядело до нелепого домашним, почти заботливым, и от этого Мира почувствовала, как внутри всё сжимается ещё сильнее.
Он остановился у кровати, поставил поднос на тумбочку, потом чуть наклонился, вглядываясь в её лицо так, словно искал там не усталость и не голод, а какой‑то скрытый умысел.
- Ешь, - коротко бросил он, не спрашивая, не предлагая, а просто обозначая факт, который не подлежал обсуждению. - Ты вчера почти ничего не ела. Тебе нужны силы.
Мира сидела, подтянув колени к груди, обняв их руками, будто так можно было стать меньше, незаметнее. Она кивнула, стараясь не поднимать глаз слишком высоко, чтобы не встретиться с ним взглядом, но и не опускать их совсем - чтобы он не решил, что она прячет что‑то.
- Хорошо, - проговорила она ровно, почти без интонации, как будто повторяла выученный урок. - Спасибо. Я поем.
Дамиан не сел, не отошёл, не дал ей ни секунды уединения. Он остался стоять рядом с кроватью, чуть сбоку, так, чтобы видеть, как она берёт вилку, как подносит кусочек ко рту, как жуёт. Это не было заботой - это была проверка. Каждый её глоток, каждый осторожный наклон головы он считывал, как показания приборов.
- Медленнее, - тихо добавил он, когда она попыталась сделать всё слишком быстро, будто хотела поскорее закончить это испытание. - Не торопись. Я хочу видеть, что ты действительно ешь, а не делаешь вид.
Мира замерла на мгновение, пальцы чуть дрогнули над тарелкой, но она тут же взяла себя в руки. Снова кивнула. Отложила вилку, взяла чашку, сделала маленький глоток - слишком горячий, он обжёг язык, но она даже не поморщилась. Только крепче сжала край чашки, чтобы руки не выдали дрожь.
- Вкусно, - сказала она, хотя не чувствовала вкуса. Слова падали в тишину комнаты, как камешки в тёмную воду - глухо, без эха.
Дамиан чуть склонил голову, будто взвешивал каждое её слово.
- Рад, что тебе нравится, - произнёс он сухо, и в этом «нравится» прозвучало что‑то насмешливое, будто он знал, что она лжёт, и просто смотрел, насколько далеко она готова зайти в этой лжи.
Потом он сделал шаг ближе, опустился на край кровати - не рядом, а так, чтобы между ними оставалось расстояние, но чтобы она всё равно чувствовала его присутствие, его вес, его власть над этой комнатой.
- Расскажи мне что‑нибудь, - вдруг сказал он, голос стал тише, почти будничным, от чего было ещё страшнее. - Про подруг. Про Анель. Про Аврору. Что вы делали вместе? Что любили?
Мира снова замерла. Это был самый коварный вопрос из всех, какие он мог задать. Рассказать о них - значит снова вытащить из груди эту тоску, снова почувствовать, как она рвёт изнутри. Но промолчать - значит показать неповиновение. А неповиновение сейчас было слишком дорогим удовольствием.
Она сглотнула, посмотрела на чашку, будто в ней можно было найти нужные слова, и тихо, подбирая каждое, начала:
- Мы... мы часто ходили в парк после школы. Анель всегда брала с собой термос с чаем, а Аврора - какие‑нибудь смешные комиксы. Мы сидели на скамейке, читали, смеялись... Иногда просто молчали, но это было нормально. С ними... с ними не нужно было ничего доказывать.
Голос её чуть дрогнул на последних словах, и Мира тут же прикусила губу, будто наказывая себя за эту слабость. Она ждала, что он оборвёт её, скажет, что всё это ерунда, что прошлое не имеет значения.
Но Дамиан молчал. Смотрел на неё, и в его взгляде было что‑то, чего она не могла прочитать - не злость, не раздражение, а какая‑то упрямая, тяжёлая сосредоточенность, будто он пытался разобрать её на части, чтобы понять, как она устроена.
Наконец он чуть кивнул, будто поставил галочку в невидимом списке.
- Хорошо, - сказал он, снова поднимаясь, возвращая себе привычную высоту, привычную дистанцию. - Продолжай есть. И не прячь глаза. Я должен видеть, что с тобой всё в порядке.
Он отошёл к двери, остановился там, держа руку на ручке, и снова посмотрел на неё - долго, пристально, как будто проверял, не рассыплется ли она, как только он выйдет.
- Я вернусь через полчаса, - произнёс он, и в этих словах снова не было ни заботы, ни угрозы - только сухой расчёт. - К этому времени тарелка должна быть пустой.
Дверь тихо закрылась за ним, но Мира всё ещё чувствовала его взгляд на себе, будто он оставил его в комнате, как невидимую сеть, которая не давала ей даже вздохнуть свободно.
Она опустила глаза на тарелку, на эти аккуратные, почти идеальные кусочки еды, и вдруг поняла: каждый съеденный кусочек - это не про голод. Это про то, чтобы он поверил, что она смирилась. Что она его. Что у неё не осталось сил бороться.
И она ела. Медленно, старательно, не чувствуя вкуса, но чётко осознавая: пока он видит эту покорность, у неё есть время. Время, чтобы придумать, как вырваться.
Поднос и правда был пуст - до последней крошки, до последней капли остывшего чая. Мира сидела всё так же, подтянув колени, только теперь пальцы не сжимали ткань одеяла, а лежали на коленях, прямые и напряжённые, будто она специально заставляла себя не сжиматься в комок.
Спустя ровно тридцать минут дверь снова открылась. Дамиан вошёл, и на его лице играла широкая, почти тёплая улыбка - такая, какую, наверное, надевают люди, когда хотят, чтобы их сочли добрыми. Он шагнул к кровати, протянул руку и нежно, почти ласково провёл пальцами по её щеке.
Мира невольно дёрнулась, сжалась, втянула голову в плечи - не от отвращения, а от привычки: после каждого мягкого жеста она ждала, что следом придёт холод, приказ, резкость. Ждала удара, который всегда приходил следом за лаской.
- Я никак не могу привыкнуть к твоим прикосновениям... Прости, - прошептала она, тут же опуская глаза, будто извинялась за саму свою реакцию.
Дамиан не нахмурился, не отдёрнул руку. Наоборот - чуть склонил голову, будто изучал эту её дрожь, как что‑то любопытное, но не раздражающее.
- Ничего, малышка, - спокойно сказал он, убирая руку, но оставаясь рядом, нависая не грубо, а так, словно хотел заполнить собой всё пространство вокруг неё, чтобы ей некуда было смотреть, кроме как на него. - Ты говорила, тебе страшно спать здесь. И холодно. А ты пообещала не сбегать. Пообещала привыкнуть ко мне. Так что я решил...
Мира невольно подняла на него глаза - и в этом взгляде на секунду мелькнуло что‑то, чего она сама не хотела показывать: надежда. Глупая, отчаянная надежда, что он сейчас скажет что‑то простое и доброе: «Я оставлю дверь открытой», «Я поставлю обогреватель», «Я буду рядом, но в соседней комнате». Что-то, что сделает эту ночь чуть менее страшной.
- ...что мы будем спать вместе. В моей комнате, - закончил он, и эта улыбка на его лице стала чуть шире, будто он и правда считал, что делает ей подарок.
Надежда в её глазах погасла так быстро, что даже она сама едва успела её заметить. Вместо неё пришла тяжесть - холодная, вязкая, оседающая где‑то под рёбрами. Мира сглотнула, пытаясь удержать голос ровным, чтобы он не услышал, как внутри у неё всё дрожит.
- В твоей комнате? - повторила она тихо, будто проверяя, правильно ли поняла.
- Да, - кивнул Дамиан, и в этом кивке не было ни вопроса, ни предложения - только утверждение, которое не обсуждалось. - Там теплее. И безопаснее. Ты же боишься темноты, боишься оставаться одна. А я буду рядом. Тебе не придётся бояться.
Он протянул руку, будто хотел снова коснуться её, но на этот раз остановился, не дотронувшись, и это почти было хуже - потому что теперь она знала: он делает это специально, даёт ей иллюзию выбора, которого на самом деле нет.
- Ну что, идём? - спросил он мягко, почти заботливо, и от этой мягкости Мире стало ещё страшнее, чем от крика.
Она медленно кивнула, потому что знала: отказ сейчас будет стоить слишком дорого. Каждое её движение давалось через силу - она сползла с кровати, встала, чувствуя, как пол будто уходит из‑под ног. Пальцы слегка дрогнули, и она тут же спрятала их в складках одежды, чтобы он не заметил.
- Хорошо, - проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти благодарно. - Если ты считаешь, что так лучше...
Дамиан снова улыбнулся - на этот раз чуть шире, с удовлетворением, как человек, который только что добился именно того, чего хотел. Он сделал шаг в сторону двери, придерживая её открытой, и жестом пригласил её вперёд.
- Вот и умница, - тихо сказал он, когда она прошла мимо, стараясь держаться как можно дальше от него, не задевая плечом, не соприкасаясь даже краем одежды. - Всё будет хорошо. Ты просто должна привыкнуть.
Мира шла по коридору, чувствуя на себе его взгляд, тяжёлый и внимательный, будто он следил не за тем, куда она идёт, а за тем, не дрогнет ли она, не остановится ли, не попытается ли в последний момент рвануться назад, к своей комнате, к своему одиночеству, которое вдруг показалось ей почти желанным.
Но она не остановилась. Не рванулась. Потому что знала: бежать сейчас нельзя. Нужно дождаться. Нужно дать ему поверить, что она сдалась.
А пока... пока она просто шла вперёд, по этим длинным, тихим коридорам, туда, где он решил, что теперь будет её место.
Дамиан подошёл к шкафу, выдвинул ящик, достал чистое белое полотенце - идеально сложенное, почти ослепительно белое, будто из дорогого отеля. Протянул его Мире, чуть наклонив голову, как будто делал самое обычное, самое безобидное дело на свете.
- Ванная там, - спокойно сказал он, кивнув в сторону двери, и снова улыбнулся той самой мягкой улыбкой, от которой у Миры по спине бежали мурашки. - Иди искупайся. Ты наверняка устала. Вода поможет.
Мира взяла полотенце, пальцы скользнули по гладкой ткани, и на секунду ей показалось, что она держится за него, как за спасительный канат. Но в голове тут же вспыхнула одна-единственная мысль: она в одном белье, перед ним, в его комнате, и это не просто неловко - это опасно. Каждая секунда здесь, под его взглядом, ощущалась как проверка, как испытание, правила которого она не знала.
Не дожидаясь, пока он скажет что‑то ещё, она резко развернулась и почти выбежала в ванную, прикрыв за собой дверь дрожащей рукой. Щёлкнул замок - слабая, почти смешная преграда, но сейчас она цеплялась за неё, как за единственную защиту.
Только оставшись одна, Мира наконец смогла выдохнуть. Она прислонилась спиной к двери, чувствуя, как холодная поверхность немного остужает жар, разлившийся по всему телу. Полотенце она всё ещё сжимала в руках, будто оно могло её спрятать, укрыть от всего, что происходило за этой дверью.
Она медленно опустила взгляд на белую ткань, потом обвела глазами ванную: плитка цвета слоновой кости, большая душевая кабина, зеркало, в котором она сейчас выглядела чужой - бледной, сжавшейся, с глазами, в которых плескался страх.
И тут в голове снова зазвучали вопросы, один за другим, назойливые, острые, как иголки:
«Почему он такой... добрый? Почему привёл меня сюда? Что он хочет со мной сделать?»
Это «доброе» было хуже крика, хуже угроз. Потому что оно сбивало с толку, заставляло сомневаться в собственных страхах: может, она всё преувеличивает? Может, он правда просто хочет, чтобы ей стало легче?
Но Мира тут же отгоняла эти мысли. Она слишком хорошо знала: у Дамиана не бывает просто доброты. У него всё имеет цену. Каждое его слово, каждый жест - это часть плана, который она не могла прочитать.
«Он хочет, чтобы я расслабилась, - подумала она, и эта догадка обожгла её, как ледяной ветер. - Чтобы я поверила, что здесь безопасно. Чтобы перестала ждать подвоха. И именно в этот момент...»
Она не додумала фразу до конца. Не хотела. Но и не могла позволить себе забыть.
Мира медленно подошла к раковине, включила воду, дождалась, пока она станет тёплой, и плеснула себе в лицо. Капли стекали по щекам, смывая не только усталость, но и эту липкую, обманчивую мягкость его слов. Она посмотрела на своё отражение: глаза всё ещё были большими, испуганными, но в них мелькнуло что‑то другое - упрямство, крошечный огонёк, который не хотел гаснуть.
«Ты помнишь, кто ты, - прошептала она себе, глядя прямо в свои глаза, будто пыталась убедить саму себя. - Ты Мира. Ты скучаешь по Анель и Авроре. Ты хочешь домой. И ты не позволишь себе поверить в эту доброту. Не позволишь забыть, зачем ты здесь. Зачем ты выжидаешь».
Она сняла бельё, аккуратно сложила его на полке, завернулась в полотенце, чувствуя, как мягкая ткань всё же немного согревает её. Потом открыла дверцу душевой кабины, шагнула внутрь и закрыла за собой стеклянную перегородку. Тёплые струи воды падали на плечи, стекали по спине, смывали напряжение, но не могли смыть главного - страха и вопросов, которые продолжали звучать у неё в голове.
Пока вода шумела, заглушая все звуки, Мира позволила себе одну короткую, отчаянную мысль: «Пожалуйста, пусть у меня будет время. Пусть он не поймёт, что я всё вижу. Что я всё понимаю. Пусть я успею придумать, как выбраться».
Мира выключила воду. Шум стих, и тишина обрушилась на неё резко, как тяжёлое одеяло - теперь она слышала даже, как капли срываются с душевой лейки и падают в поддон. На мгновение она замерла под этим последним холодным всплеском, собираясь с силами.
Полотенце плотно обернулось вокруг неё, но не грело. Оно было чужим - таким же, как эта комната, как этот дом. Мира провела ладонью по запотевшему стеклу душевой кабины, будто стирая не капли, а саму возможность спрятаться. Потом глубоко вдохнула, задержала воздух на секунду, словно это могло дать ей хоть каплю смелости, и открыла дверь.
Пар клубами вырвался в комнату, на миг скрывая то, что ждало её снаружи. А когда он рассеялся, она увидела Дамиана.
Он сидел на краю кровати - не развалившись, не расслабленно, а собранно, ровно, будто был готов в любую секунду встать и сделать шаг. В руках он держал сложенную стопку одежды: простую футболку и штаны, ничего броского, ничего такого, что могло бы привлечь внимание. Но для Миры эта одежда сейчас была почти такой же пугающей, как и всё остальное: она означала, что он всё продумал, что у неё не будет даже права выбрать, во что одеться.
Когда Мира вышла из ванной, он поднял на неё глаза - не жадно, не хищно, а внимательно, как человек, который следит за каждым движением хрупкого механизма, боясь, что тот вот-вот сломается. Или, наоборот, надеясь, что сломается именно так, как ему нужно.
Мира остановилась на пороге, будто невидимая линия удерживала её от того, чтобы сделать ещё один шаг. Полотенце она прижимала к себе так крепко, что пальцы побелели. Ей хотелось вжаться в стену, стать плоской, невидимой, раствориться в этой влажной дымке, которая ещё висела в воздухе.
- Вот, - спокойно сказал Дамиан, протягивая ей стопку одежды, но не вставая, не приближаясь. - Надень. Тебе будет удобнее.
Голос его звучал ровно, почти заботливо. И от этой ровной заботы Мире становилось только холоднее. Она кивнула, не поднимая глаз, сделала один осторожный шаг, потом второй, взяла одежду дрожащими пальцами. Стопка легла ей в ладони тяжёлым грузом.
- Спасибо, - прошептала она, и это слово прозвучало в комнате как что-то чужое, выученное, как фраза из чужого языка, которую она повторяла, чтобы не разозлить его.
Дамиан чуть склонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они прозвучали.
- Не за что, малышка, - тихо ответил он, и снова эта ласковая интонация легла на воздух, как тонкая ледяная корка: красиво, но смертельно опасно, если на неё наступить. - Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты чувствовала себя... в безопасности.
Мира снова кивнула, всё так же не глядя на него. Ей казалось, если она поднимет глаза хоть на секунду дольше, он увидит всё, что она прятала: и страх, и недоверие, и эту упрямую, тихую мысль, которая не хотела умирать: «Я не твоя. Я просто жду момента».
Она сделала ещё полшага назад, к ванной, будто хотела снова спрятаться за этой дверью, хотя знала, что это ничего не изменит.
- Я... переоденусь там, - сказала она, голос чуть дрогнул, но она удержала его, не дала сорваться на всхлип.
Дамиан не стал спорить. Не стал настаивать, чтобы она переоделась прямо здесь, перед ним. Он просто снова кивнул, чуть откинулся назад, опершись руками о матрас, и спокойно произнёс:
- Хорошо. Не торопись.
Но в этом «не торопись» не было разрешения на передышку. Это был приказ другого рода: делай, что нужно, но так, чтобы я видел, что ты подчиняешься.
Мира скользнула обратно в ванную, закрыла дверь, но на этот раз даже не стала щёлкать замком. Какой в этом смысл? Она прислонилась спиной к прохладной плитке, опустила голову и на секунду закрыла глаза. Одежда лежала у неё в руках, а пальцы всё ещё дрожали.
«Он хочет, чтобы я чувствовала себя в безопасности, - повторила она про себя, но не как утешение, а как предупреждение, как тревожный сигнал. - Значит, он хочет, чтобы я перестала бояться. А если я перестану бояться - я перестану искать выход. Перестану ждать шанса. Он хочет, чтобы я сдалась».
Она сжала ткань в кулаках, чувствуя, как грубоватые швы врезаются в кожу. Потом медленно, стараясь не шуметь, начала одеваться. Футболка скользнула по коже, штаны легли на бёдра - простые, удобные, безликие. В них она не чувствовала себя собой. Но в них она чувствовала себя менее заметной. Менее уязвимой.
Когда она снова вышла, полотенце осталось в ванной, скомканное на полке. Теперь она стояла перед ним в этой чужой одежде, с влажными волосами, прилипшими к шее, и старалась держать спину ровно, а взгляд - пустым, послушным.
- Так лучше, - одобрительно кивнул Дамиан, снова оглядывая её, но теперь не с напряжением, а почти с удовлетворением, как будто она наконец сделала что-то правильно. - Теперь ты выглядишь... спокойнее.
Мира кивнула, не зная, что ещё сделать.
- Да, - тихо сказала она. - Мне... лучше.
Ложь снова легла на язык легко, почти привычно. И от этого ей стало горько.
Дамиан поднялся, подошёл к шкафу, достал ещё одно одеяло - толстое, тёмное, тяжёлое, как щит. Потом вернулся, аккуратно положил его на кровать, чуть расправил, будто хотел, чтобы всё выглядело правильно, уютно, по-домашнему.
- Ложись, - сказал он, уже мягче, почти буднично. - Ты устала. Тебе нужно отдохнуть.
Мира посмотрела на кровать. Большую, чужую, в комнате, которая не была её комнатой. И на мгновение ей показалось, что если она ляжет туда, если закроет глаза, то часть её, самая живая, самая настоящая, просто исчезнет.
Но она сделала ещё один шаг. Потом ещё. Подошла к кровати, села на край, чувствуя, как матрас чуть прогибается под её весом. Взяла одеяло, накинула на плечи, будто оно могло её защитить.
Дамиан сел рядом - не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела, его присутствие, его контроль. Он не смотрел на неё. Просто сидел, выпрямив спину, глядя вперёд, в темноту за плотными шторами, будто охранял не её, а свои собственные правила.
И Мира, сжавшись в маленький, напряжённый комок под тяжёлым одеялом, поняла: сейчас он не ждёт от неё слов. Он ждёт, чтобы она затихла. Чтобы перестала быть собой.
Она закрыла глаза, но не спала. Она слушала его дыхание - ровное, спокойное, уверенное. И шептала про себя, так тихо, что даже сама едва слышала:
«Я помню. Я Мира. Я скучаю по Анель и Авроре. Я хочу домой. И я не сдамся. Я просто... жду».
---------------------
★★★
Мои заи , ну как вам глава, понравилась?
Если да, поставьте
ЗВЁЗДОЧКУ,
пожалуйста.
Мой телеграм‑канал - mialore 💋.Напишите в поисковике ТГ, и он вам найдёт.
вы мне 🌟 я вам главу)