Мой ангел / Черная весна

Боль снова пронзает мою голову, напоминая, что я нахожусь в этом адском заключении уже пять лет. Схватив себя за волосы, упираюсь лбом в прохладную подушку, лежащую рядом, и просто глубоко дышу, пытаясь вернуть себе ощущение жизни хоть на минуту. Будильник должен прозвенеть через полчаса, но вместо того, чтобы досматривать очередной идиллический сон, я корчусь в муках на кровати, не зная, куда себя деть. Несмотря на частоту приступов мигрени, привыкнуть к ним у меня так и не получилось.

С кухни раздается грохот посуды: мама ставит алюминиевый чайник на плиту и принимается тихонько напевать себе под нос вирусную песню, звучащую сейчас из каждой колонки. Она искренне думает, что не помешает моему сну, что правдиво, однако каждый скрип, легкий стук или шепот провоцируют еще большую боль и взращивают в моей душе раздражение. Я ее не виню, но не могу избавиться от негатива, заполняющего каждую клеточку тела. Как бы не было больно и плохо, именно эти моменты, эти звуки, эта боль дают мне понять, что я все еще жива. Я не умерла ночью от приступа, не стала жертвой передоза и не получила инсульт. Я благодарна даже за это.

– Маш, ты проснулась? – крик мамы заставляет меня невольно вздрогнуть от неожиданности и разлепить свинцовые веки. Она что-то мешает венчиком, при этом не забывая постукивать им о край чашки, чтобы точно убрать остатки продуктов с кухонной утвари. Наверняка на завтрак блины, которые она точно сожжет и с важным видом сообщит, что кофе – лучший завтрак, особенно, если впереди трудный учебный и рабочий день. Кофеин и таблетка аспирина могут помочь мне привести себя в чувство, но почему-то именно сегодня у меня нет уверенности, что это гарантирует спокойный день без мигрени.

– Да… – слегка хрипло прикрикиваю в ответ, получая очередной заряд боли в висках. Ни единого слова больше не слетит с моих уст.

Оторвать голову от подушки оказывается гораздо сложнее, чем подняться на ноги и покинуть свою серую обитель. Темно-шоколадные локоны распадаются по спине, даря мне такую адскую тяжесть, словно я несу на голове платиновую корону, усыпанную тысячей бриллиантов. У меня не хватает сил заколоть их крабиком, поэтому я просто ползу по стенке в ванную комнату и встаю под прохладные струи прямо в пижаме. Ткань мерзко прилипает к телу, я начинаю дрожать от озноба, но чувствую, что голова становится легче, дышать проще…

– Ты в норме? – стук в дверь выдирает меня из долгожданного спокойствия. Я убираю мокрые пряди со лба и стягиваю одежду, чтобы нормально принять душ.

– Да, просто мигрень. – стараюсь ответить громко, чтобы мама услышала, но не так, чтобы спровоцировать очередной болезненный взрыв в черепной коробке. Слава богу, она оставляет меня в покое и уходит на кухню, что я слышу по шагам даже сквозь звук льющейся воды и закрытую на замок деревянную дверь. Мне просто нужно пережить этот проклятый день, вернуться домой и уснуть.

С тех пор, как папы не стало, мама обрела дурную привычку быть излишне тревожной. Каждый мой уход из дома в первые три года сопровождался тысячей сообщений и звонков, я была обязана сообщать, с кем и куда иду, чем собираюсь заниматься. Это не мешало мне пить до умопомрачения, а также курить любимые вишневые сигареты во время выхода на улицу. Лишь год назад вся ситуация с контролем немного изменилась: мама стала реже интересоваться моими походами, не требовала отчитываться, а иногда и вовсе не спрашивала, где я была ночью. У меня иногда бывали сомнения, что она сама была дома в те моменты. В какой-то момент я испытала дежавю, потому что все словно вернулось в то время, когда папа был жив – он сдерживал ее порывы, давал мне свободу и позволял жить так, как я сама того хотела. Однако папу было не вернуть, а жизнь так и смогла стать прежней.

Думала ли я, что у нее кто-то появился? Да, однозначно. Я даже немного уверена в этом, но боюсь услышать правду. С одной стороны, я желаю ей счастья, хочу, чтобы она обрела достойного мужчину и снова познала любовь, но с другой… Откуда у меня может быть уверенность в том, что этот мужчина принесет нашей маленькой семьей счастье? Вдруг он разрушит даже то мнимое спокойствие, которое мы выстроили за пять болезненных лет? Слишком много «но», которые не могут дать мне покоя.

Выключив воду, я дрожу уже от холода и кутаюсь в махровое белое полотенце, смотря на свое замученное отражение в зеркале. Передо мной стоит не семнадцатилетняя ученица одиннадцатого класса, а уставшая от жизни девушка неизвестного возраста, наделенная огромными синяками под глазами и нездоровым цветом лица. Мигрени вытворяли со мной вещи и похуже. Когда папа умер, мой организм пережил адский стресс и решил, что больше не может справляться, а значит мне необходим импульс, заставивший бы выбраться из этого дерьма. Ничего не помогло – я не выбралась, а только сильнее погрязла в этой вонючей яме. Голова болела у меня практически ежедневно, а приступы мигрени учащались, иногда приковывая меня к кровати на трое суток. Выхода из этого ада не было, поэтому я просто старалась выносить все с гордым видом, хоть и хотелось упасть на землю и зарыдать. Я возненавидела себя, это море, этот город, повторяющиеся пейзажи и эту жизнь. Иногда я задумываюсь о том, что смена обстановки – лучший вариант в моем случае, однако чувство жалости к близким не позволяет бросить все и просто сбежать. Когда-нибудь я найду в себе силы и начну жить так, как хочется только мне, даже если это сделает всех вокруг несчастными.

Мои сборы затянулись, поэтому из ванной я выхожу уже в спешке, хватая чашку горячего кофе и запивая им круглую таблетку аспирина, чуть не застрявшую у меня в горле.

– Может что-то посильнее дать? – с беспокойством спрашивает мама, поджимая губы и нервно отставляя сковородку. – Чертовы блины… Лучше кофе завтрака нет, правда?

Я смеюсь. Эта женщина слишком предсказуема.

– Не нужно, я справлюсь. – успокаиваю ее и мягко заключаю в объятия, вдыхая родной аромат пудровых духов и легкой кофейной горечи. – Ты сегодня до скольки?

– Часиков в девять вернусь, а ты? Идешь в школу? – мама поправляет мои влажные волосы и оглядывает с жалостливой улыбкой. Я знаю, что она мечтает забрать мою боль, даже если это принесет ей самой страдания, однако это невозможно. Ничего, я все вынесу, лишь бы она была со мной рядом.

– Конечно, сегодня же литература. – снова делаю глоток кофе и хватаю подгорелый блинчик, обильно макая его в сметану на заранее подготовленном для меня блюдечке. – Ольга Васильевна – свет в оконце, я говорю тебе! Я на ее занятиях словно сама проживаю жизни писателей, даже вижу все своими глазами!

– Редко сейчас встретишь таких педагогов. – поддерживает диалог мама, однако я замечаю, как часто она поглядывает на часы. Ей некогда со мной беседовать перед сменой. Последние два года она работала торговым представителем в одной продуктовой сети, поэтому частенько выезжала в соседние города для заключения договоров с новыми филиалами. Видимо, сегодняшний день – не исключение.

– Так, я пойду собираться. – улыбаюсь ей в ответ и залпом допиваю кофе, слегка массируя шею, чтобы разогнать кровь и не допустить новой болезненной волны.

Темно-серые стены комнаты вновь принимают меня в свою обитель, так и упрашивая остаться. Папа был еще жив, когда мы планировали ремонт, но начали его делать спустя месяц после его смерти. Так и вышло, что мое эмоциональное состояние полноценно отразилось на интерьере места, в котором мне приходилось коротать свою никчемную жизнь: серые стены, черный пол, черная мебель, даже постельное белье с тех пор я покупала только серое. Единственную яркость этому смертельному царству придавали цветные корешки книг на полках. Даже эскизы, развешенные на стенах, я рисовала простым карандашом, лишая образы раздражающих мое внимание оттенков. Как раз очередная партия карандашей разной мягкости сейчас валяется возле скетчбука на столе после моего ночного приступа вдохновения. Портрет в профиль я так и не закончила, поэтому просто захлопываю блокнот и кидаю его в сумку, с наивной надеждой планируя закончить рисунок в перерывах между уроками. Сборы становятся более суетливыми, когда на мой телефон приходит сообщение:

Дарья Ильинская: Если ты только сейчас скажешь, что не идешь в школу, я поднимусь и вынесу тебя вперед ногами.

Мария Ангелова: Я бегу.

Дружить с Дашей мы начали в пятом классе. В тот же момент мы как-то спонтанно решили вместе ходить в школу каждое утро, сидеть за одной партой и по субботам гулять по пляжу, даже если зимний черноморский ветер продирал до костей. Все это сближение было слишком резким, однако я никогда не жаловалась, так как чувствовала рядом родственную душу. С тех пор мы неразлучны, даже если мелкие ссоры вносят смуту в наши взаимоотношения.

Черная водолазка немного сдавливает горло, но я терплю, не планируя менять что-то в своем внешнем виде. Пусть лучше со мной будет ощущение бесконечного напряжения, чем я снова обращу внимание на головную боль.

– Мам, я ушла! – громко произношу в коридоре, натягивая на ноги свои кожаные ботинки. В руках оказывается и черное длинное пальто, которое я пока не сменила на кожаную куртку по инициативе погодных условий курортного городка. В этом году зима была на радость теплой, но весна вступила в свои права с пронизывающими ледяными ветрами и температурой воздуха, опасно приближающейся к нулю. Сулило ли это нам прохладное лето? Вряд-ли.

Быстро поправив наспех расчесанные волосы, я сунула руку в карман пальто и уже на лестничной клетке застонала от досады, вспомнив, что сигареты закончились вчера вечером. Стало быть, со мной только несчастный блокнот, потертая тетрадь, пара карандашей, потрепанный томик «Божественной комедии» и пачка таблеток, от одного вида которых у меня просыпается тошнота. Лучше не придумаешь.

По ступенькам со второго этажа я спускаюсь с бешеной скоростью; вместе со с мигренями после смерти отца ко мне пришел и страх темноты. Каждый раз воображение словно нарочно изводит меня, посылая в разум страшные картины того, что может произойти со мной в этом треклятом подъезде нашей пятиэтажки. Я гоню эти мысли прочь, старательно думаю о хорошем, но все еще испытываю ужас, который отступает только в момент моего выхода на улицу. Оставив позади голубые стены, я вырвалась из омута собственной паники и тут же налетела на Дашу с объятиями, широко улыбаясь.

– Ай! Отпусти! – пищит подруга, сразу смеясь и аккуратно обнимая меня в ответ. – Чуть с ног не сшибла!

– Я ночью чуть не умерла, поэтому искренне рада тебя видеть. – легкая улыбка проступает на моих губах, а вот лицо Ильинской наоборот омрачается. Она едва расправляет плечи и запахивает бежевую дутую куртку, чтобы ветер не так сильно тревожил ее.

– Опять мигрень?

– Ага, да ты не переживай, уже мои похороны небось представляешь. – я не перестаю веселиться, хотя сама понимаю, что подобная реакция – лишь показатель моей глупости, а не стойкости. – Сигареты есть?

– Маш, когда ты к врачу опять? – игнорирует моей вопрос Даша, выдвигаясь в сторону школы по мокрой после дождя дороге.

– Не знаю, они один хер ничего сделать не могут. – я не хочу продолжать этот разговор, поэтому демонстративно останавливаюсь и начинаю оглядывать дворовой пейзаж, сидящий уже у меня в печенках.

– Ты невыносима! – рявкает Ильинская, подхватывая меня под руку и начиная в ускоренном темпе идти в сторону нашего общеобразовательного учреждения. – Нет у меня сигарет, да и курить вредно!

Я во все глаза смотрю на Дашу, от шока аж теряя координацию и спотыкаясь. Подруга была первой девочкой в параллели, которая начала курить. Так вышло, что еще в седьмом классе Ильинская по глупости начала встречаться с семнадцатилетним парнем из местного колледжа, который твердил, что она слишком взрослая для своего возраста, что таких девочек больше нет и прочий бред, который затирают ублюдки с педофильскими наклонностями. Эта ошибка природы и научила ее курить, но благо, на этом познание нового с ним закончилось. С тех пор Даша не выпускала сигарет из рук, постоянно давала другим и не могла начать утро без живительной затяжки горьким дымом.

– Какое бросила, Даш! – мое возмущение граничит с шоком, но я не планирую подбирать слова в столь стрессовой для моего физического и эмоционального состояния ситуации. – Что случилось-то? В списке твоих лучших друзей появился Локон, и теперь вы вместе ходите на йогу в 6 утра и пьете проклятую матчу на альтернативном?

– Ой, да иди ты! – подруга толкает меня в плечо, искренне надеясь, что я улечу в сторону и прекращу донимать ее своими глупыми вопросами. – Просто решила бросить, это же вредит здоровью… К тому-же…

– Господи, нет… – я выравниваю шаг и откидываю голову, начиная страдальчески хныкать. Я прекрасно знаю этот взгляд, эту нервозность, эти попытки скрыть правду, которую она боится вываливать наружу. – Ты сейчас скажешь, что парням не очень нравятся курящие девушки, поэтому ты решила бросить?

– Ну, не реагируй так, не реагируй! – взмахивает руками Ильинская, забавляясь с моей реакции и снова подхватывая меня под руку, чтобы нам было комфортнее секретничать. – Просто бросаю и все. И тебе, кстати, тоже надо! Это же только вредит голове… Или Киса любит курящих дам?

От столь резкой смены темы у меня брови взлетают до небес. Взгляд предательски падает на сумку, в которой лежит блокнот с недорисованным прошедшей ночью портретом друга, однако я стараюсь как можно быстрее отогнать эти глупости. Что за ерунда? Мы друзья. Наша компания существует со второго класса, неужели кто-то всерьез решит, что после всего, что мы прошли, возможно влюбиться?

– Иди к черту. – шепчу я, теперь в ответ толкая подругу в плечо и ускоряя шаг, чтобы она не увидела моего потерянного выражения лица. Зачем она только подняла эту тему… – Травку Киса любит… И Хэнка.

– Думаешь, они геи? – с улыбкой спрашивает довольная Ильинская, догоняя меня и не скрывая искренней радости от того, как я отреагировала на ее идиотский вопрос.

– Нет, конечно, Даш! Какие они геи, ты их видела? – усмехаюсь в ответ, вальяжным шагом направляясь по дорожке ко входу в школу, где уже маячат знакомые макушки одноклассников. – Хотя, может и стоит спросить.

***

На литературу мы являемся без привычного опоздания. Вместе с трелью звонка мы с Дашей заваливаемся на четвертую парту третьего ряда у стены и достаем то, что у нас есть на двоих – моя потертая тетрадь для всех предметов. Вести конспект урока Ольга Васильевна нас никогда не заставляла, поэтому я раскладываю вещи лишь для приличия, чтобы заполнить гнетущую пустоту учебной парты хоть чем-то.

Наклонившись вперед, я с улыбкой поднимаю руку и машу Мелу в качестве приветствия, так как бежать через весь класс у меня уже нет времени. Друг сразу переключает внимание с Анжелы Бабич на меня, отвечая тем же жестом, а после возвращаясь к объекту своего интереса. Хоть что-то в наших жизнях остается неизменным, но я не знаю, желаю ли Егору такой любви.

– Продолжим разговор о дуэлях, – начинает Ольга Васильевна, входя в кабинет и опираясь на свой стол бедром. Весь класс тут же начинает потихоньку замолкать, чтобы выслушать очередную шедевральную лекцию нашей молодой учительницы по литературе. Эта женщина пришла в нашу школу в прошлом году сразу после колледжа и моментально завоевала любовь всех классов старшей параллели. Некоторые особо одаренные товарищи из нашего общества даже пытались попасть к ней на индивидуальные занятия, однако цель у всех изначально была провальная.

Вибрация телефона вырывает меня из омута собственных мыслей, заставляя переключить внимание на сообщение, всплывшее на экране блокировки:

Иван Кислов: Как обстановка на литре?

Мария Ангелова: Нормально, наконец-то никто не отвлекает.

Иван Кислов: Не можешь оторваться от меня?

Я усмехаюсь, но сразу одергиваю себя, чтобы даже не думать о чем-то запретном в сторону Кисы. Мы продолжаем стабильно двигаться по линии наших дружексих взаимоотношений, что мне и нужно. Нужно ли? С нового года все пошло под откос так быстро, что я даже причину подобного поведения с его стороны отыскать не смогла. Теперь Ваня самостоятельно проявлял инициативу, первый звал меня зависнуть компанией или пройтись вдвоем, провожал до дома, писал глупые сообщения и пытался ненавязчиво коснуться. Или так было всегда? Я не могла дать себе ответ на этот вопрос, но искренне боялась надумать лишнего и разрушить то понимание, что всегда царило между нами.

Моя дружба с мальчиками началась еще во втором классе, когда у всех наконец-то закончился период адаптации. В тот период сама жизнь лишила меня необходимости общаться только с девочками, поэтому я, как того и требовал характер, начала лазать по заброшенным зданиям, играть в активные игры, задирать других, кататься на великах до разбитых коленей и стремиться к свободной жизни. Первым моим другом стал Мел, который после быстро внедрил меня в их компанию с Кисой и Хэнком. Каждое новое место мы исследовали вместе, делились историями из жизни, переживали из-за первой любви, жаловались на учителей и мечтали. Много мечтали в основном мы с Мелом, потому что Ваня с Борей всегда выступали в нашей компании как голоса рационального. Все вышло на новый уровень, когда в четырнадцать лет мы научились курить, пить пиво и паленную водку, а также устраивать тусовки. В тот же момент в нашей жизни появился Гена, а в жизни Кисы появились наркотики, которые он вскоре начал толкать ученикам нашей школы. Гендос был старше нас на семь лет и уже в наши подростковые годы славился работой в наркоторговле, однако нас это не интересовало, так как мы всегда смотрели именно на личность, а не на род занятий. Как личность Гена был невероятным, поэтому мы и сблизились. Все время эти люди были моими самыми близкими, помогли пережить смерть папы и обрести минимальное счастье, возможное в наших реалиях.

Хватит думать об этом. Вместо Кисы и нашей псевдодружбы мои мысли сейчас должны быть заняты дуэлями и страшной участью Пушкина после полученной пули. Интересно, если бы люди продолжали стреляться за свою честь по сей день, они убивали бы друг друга за место на парковке или осуждающий взгляд, брошенный случайно в автобусе?

– Маш, все окей? – тихо спрашивает Даша, накрыв мое предплечье своей ладонью. Вздрагивая, я вырываюсь из потока мыслей и смотрю в сторону подруги, еще пару секунд силясь поймать фокус на ее облике. – Тебе вопрос задали…

– Прошу прощения, я задумалась…

– Ничего, Ангелова, все мы устаем, – произносит с легкой улыбкой Ольга Васильевна, переключая свое внимание на Хенкина. Шумно выдыхая, я опускаю голову и зарываюсь в волосы худыми пальцами. Я чувствую, что ко мне приближается предательская боль, которую невозможно будет проигнорировать в условиях школьного шума. Мел смотрит на меня слишком внимательно, я ощущаю это каждой клеточкой кожи. Необходимо сделать вид, что у меня все хорошо. Оторвав руки от головы, я смотрю на друга, немного улыбаясь ему и отмахиваясь рукой. Успокоения ему это не приносит. Честно говоря, мне тоже это не помогает, поэтому следующие десять минут я акцентирую внимание на головной боли, думая лишь о том, что на перемене смогу привести себя в чувство.

С трелью звонка мое тело напрягается только сильнее. Голова становится безумно тяжелой, режущая боль в висках заставляет жмуриться, а меня саму сгибаться, лишь бы не ощущать всю эту агонию. Почему здесь такие яркие лампы? Не собирая вещи, я выхожу из кабинета быстрым шагом, придерживаясь за стену и прикрывая свободной ладонью глаза, лишь бы свет не раздражал меня сильнее. Вокруг толпы учеников, они кричат, источают кучу запахов, толкаются. Почему они здесь? Почему я не могу остаться в одиночестве?

В женском туалете куча народу, но я с уверенностью и последними силами расталкиваю малолетних куриц, открывая ледяную воду и умываясь, не обращая внимание на промокший ворот водолазки, мешающий мне нормально дышать. Школьницы вокруг галдят, стараются тихо шептаться, кто-то даже спрашивает, нужна ли мне помощь. Конечно, нужна, но поможет мне только твое молчание. Снова умываюсь и прикрываю глаза, чувствуя, как пальцы сводит от холода. Больно, но это дарит мне ощущение жизни.

– Разошлись, вы дуры, я не понимаю?! – с грохотом врывается в туалет Ильинская, буквально выпихивая юных сплетниц из уборной и тут же подлетая ко мне вместе с нашими вещами в руках. – Плохо? Дать таблетку? Где тут у тебя…

          – Ой, а ты не заразишь нас какой-нибудь острой формой идиотизма? – я слышу этот гадкий голос за своей спиной и медленно открываю глаза, смотря в отражении зеркала на проклятую Алису из параллели. Эта худая дрянь стоит со своими туповатыми подружками у стены и скрещивает руки на груди с таким видом, словно получила звание главной элиты старшей школы Коктебеля. Господи, мы что в «Сплетнице»?

– Поверь, твоя форма гораздо опаснее. – буквально выхватываю из рук Даши бумажные полотенца, сгребая оставшиеся силы и вытирая с лица воду, тут же поворачиваясь к собеседнице. Не подметить мой отвратительный внешний вид просто невозможно, но я все еще геройствую и смотрю на эту свиту так гордо, словно выиграла пари на жизнь. – Алис, еще вопросы есть или тебе просто нравится прожигать меня взглядом?

– Да вот думаю… Моя мама говорила, что твоя мамаша довела отца до самоубийства. Вдруг ты тоже не самая здоровая. Нам стоит переживать? –  она мерзко улыбается и делает пару вальяжных шагов в мою сторону, приподнимая острый подбородок. – Мало ли, очередной припадок и все… Нож у горла и лужи крови.

Мне сносит крышу. Я начинаю дрожать от едва сдерживаемого гнева, а эта змея подмечает, однако ошибочно принимает мою агрессию за попытку скрыть слезы.

– А ты за себя переживаешь или за других? – интересуюсь со спокойным лицом, в голове считая до десяти и стараясь дышать полной грудью. Мигрень только усугубляет положение, поэтому я как-то заторможенно моргаю, стараясь сфокусировать взгляд на лице девушки. – Просто если за себя, то понимаю. Матери видимо половым путем передалась склонность к галлюцинациям… Так всегда бывает, когда делишь постель с наркоманом?

Я слышу, как резко вздыхают ее подружки, а Даша делает неосознанный шаг в мою сторону, наивно надеясь остановить закрученное колесо нашей ненависти. Мне страшно гадко отвечать бредом на бред, однако иначе эта идиотка не может воспринять информацию. Понятия не имею, что там происходит в их гнилой семье, но сплетни не задерживаются долго среди людей, Алиса сама знает об этом. Моя собеседница белеет, а после сжимает руки в кулаки с такой яростью, что я невольно прикрываю глаза, готовясь получить удар.

Так и происходит. Она бьет меня по лицу, но не так сильно, как я того ожидала. Судя по всеми, обиды в ней гораздо больше, чем гнева, способного разбить мою мордашку. Я бы стерпела, если бы не адская головная боль. Эта бешеная лиса почти сразу накидывается на меня с криком и толкает к стене, пытаясь вцепиться в волосы. Мне так больно, что начинает сводить челюсть. Я понимаю, что еще пару резких движений и у меня начнется рвота. Даша пытается сделать хоть что-то, но все это бесполезно. Мне нужно решать это самостоятельно, иначе Алиса никогда не остановится. Хватая ее в ответ за светлые, я бью ногой в колено и отталкиваю от себя, тяжело дыша и пытаясь хоть немного прийти в себя. Перед глазами все плывет, а из носа начинает что-то течь. Я не успеваю стереть кровь, как чувствую хватку на водолазке и после с грохотом вылетаю из туалета, падая на пол в коридоре и хрипло вздыхая. Она меня покалечит, если я что-то сейчас не сделаю. Алиса садится сверху и обхватывает руками мою шею так сильно, что я начинаю краснеть от нехватки кислорода. Не дождется. Я тянусь к ее шее в ответ, оставляя царапины на щеках и висках, а после со всей силы возвращая ей удар кулаком, из-за которого она теряется в пространстве на пару секунд. Это дает мне фору. Я сбрасываю ее с себя и сажусь сверху, начиная душить в ответ, еще и пару раз ударив ее затылком о пол. Я убью эту тварь прямо здесь. Как все это задолбало меня…

Единственное, что отвлекает мое внимание – крик Даши и мужской свист с другого конца коридора. Я ничего не соображаю, когда крепкие руки хватают меня за талию и оттаскивают от ревущей от боли Алисы, не позволяя добить ее и замуровать в школьной стене рядом с наградами за достижения в спорте. Я не кричу и не сопротивляюсь – сил больше нет. Мне хватает сил только передвигать ногами в сторону выхода, ощущая крепкую хватку на своем теле.

– Маш, хватит, угомонись! – громко говорит мне Хэнк, утаскивая вниз по лестнице в сторону раздевалки. Мел бежит следом вместе с моими вещами, которые, судя по всеми, вырвал из рук подруги за пару мгновений до нашего побега. Егор оборачивается и подгоняет нас уже активнее, когда слышится стук директорских каблуков и ее громкие восклицания. Мне удается различить нечто похожее на собственное имя, но возвращаться я точно не собираюсь. И без появления на месте преступления понятно, что я участвовала в драке: на лице царапины, волосы растрепаны, водолазка немного растянута. Мне так плохо из-за головной боли, что я сейчас просто свалюсь и больше не встану.

– Давай, давай, Розальба Каррьера! – поторапливает Меленин, забегая в раздевалку и хватая мое пальто. Сами они стоят в куртках – видимо выходили курить, а вернулись как раз к кульминации нашего великого боя. Я не одеваюсь, лишь распахивая окно и с помощью Бори выбираюсь на улицу, пытаясь из последних сил удрать подальше от проклятой школы и проблем, которые она приносит. Завтра меня все равно вызовут и будут допрашивать, но сейчас я точно не собираюсь в этом участвовать.

– Не зови меня так, Мел, у меня другой стиль. – останавливаюсь подальше от ворот и упираюсь руками в колени, тяжело дыша и наконец нормально вытирая размазавшуюся под носом кровь. Как хорошо на свежем воздухе.

– Вот угораздило же тебя! – прикрикивает на меня Боря, пока Мел достает из рюкзака пачку влажных салфеток, вручая мне. Я киваю в качестве благодарности и опускаюсь прямо на землю, приводя себя в более-менее нормальный вид.

– Пиздец… – не сдерживаюсь я, смотря на свое отражение в экране телефона.

– Да, видок не очень… – подтверждает Егор, выдыхая и помогая мне подняться на ноги вместе с другом. – Чего ты вообще полезла с ней в драку?

– Эта сука первая начала.

– Никто не сомневался. – вздыхает Хэнк, проводя тыльной стороной ладони по лбу и оборачиваясь, чтобы исключить возможность погони за нами. Конечно, единственный, кто может за нами погнаться по приказу директора – охранник Тимофей Степанович, но вряд ли этот семидесятилетний дедуля угонится за тремя практически здоровыми подростками. – Ладно, идем в гараж, там все расскажешь.