Плата за чужие грехи

Мои легкие горели от холодного ночного воздуха. Гравиевая дорожка неприятно хрустела под ногами, а впереди, в неверном свете фонарей, маячила металлическая калитка - мой единственный путь к спасению. Я бежала, не оглядываясь, чувствуя, как по щекам текут слезы отчаяния.
Но когда до свободы оставались считанные метры, темноту разорвали два ослепляющих луча фар. Машина Дамиана с визгом затормозила, перекрыв выезд, словно хищник, прижавший добычу к земле.
Дверь распахнулась. Дамиан вышел медленно, почти вальяжно. Его лицо в свете фар казалось высеченным из камня.
- Куда ты собралась, Элина? - его голос, низкий и обманчиво спокойный, прорезал тишину ночи.
Я попятилась, врезавшись спиной в холодный прут ограды.
- Уйди! Не подходи ко мне! - крикнула я, чувствуя, как дрожат колени.
Он не ответил. Сделал один широкий шаг, другой, и прежде чем я успела дернуться, его сильные руки сомкнулись на моей талии. Я закричала, вцепившись пальцами в его рубашку, пытаясь оттолкнуть, ударить, выбраться, но он был как скала.
- Отпусти! Ты не имеешь на это права! - я билась в его руках, как подстреленная птица.
- Успокойся, - отрезал он, подхватывая меня на руки. - Ты не в том состоянии, чтобы решать, что для тебя лучше. Ты больна, Элина. Ты в состоянии аффекта.
Я кричала, умоляла, колотила его кулаками по плечам, но он лишь крепче прижал меня к груди и зашагал обратно к дому. Когда дверь спальни с глухим, окончательным стуком захлопнулась, я услышала предательский щелчок замка.
С того момента мой мир съежился до четырех стен.
Дамиан превратился в тень. Он не отходил ни на шаг, превратившись в надзирателя, облаченного в безупречные костюмы. Каждое утро начиналось с того, что дверь открывалась, и он входил, неся поднос с едой, как приношение пленнице.
Он садился на край кровати, неотрывно следя за тем, как я ем.
- Ешь, Элина, - говорил он, поднося ложку к моим губам. - Тебе нужны силы.
Я отворачивалась, сжимая зубы до боли.
- Ты сходишь с ума, - выдохнула я, глядя в его холодные, остекленневшие глаза. - Ты делаешь то же самое, что делал Виктор. Разница лишь в том, что он был честен в своей жестокости, а ты прячешься за заботой.
Он замер. Его пальцы, держащие ложку, побелели.
- Виктор хотел уничтожить тебя, - прошептал он, и в его голосе проскользнула пугающая фанатичность. - Я же хочу тебя спасти. Ты в безопасности здесь, за дверью - лишь боль и хаос.
Самым унизительным было купание. Он заходил в ванную, заполненную паром, и начинал раздевать меня. Я застывала, глядя в стену, чувствуя, как его пальцы - холодные и чужие - скользят по моей коже, смывая пыль этого дня.
- Пожалуйста, Дамиан... - мой голос дрожал. - Просто позволь мне выйти. Хотя бы в коридор. Мне нужно просто вдохнуть другой воздух.
Он вытирал мои плечи мягким полотенцем, сосредоточенно, как будто совершал какой-то священный ритуал.
- Нет, - отрезал он, не поднимая глаз. - В коридоре ты можешь упасть, можешь пораниться. Здесь ты под защитой.
Даже когда мне нужно было выйти из комнаты, он шел следом, вжимаясь в мое плечо, держа за руку так крепко, что на коже оставались багровые следы. Его пальцы были как стальные кандалы.
Я смотрела на его прямую спину, на то, как он внимательно проверяет замки на окнах, и понимала: он окончательно потерял связь с реальностью. Он не просто держал меня под замком - он строил свой собственный стерильный ад, где я была его вещью. Но в глубине души, в той самой темной части, которая еще не была подавлена химией, я начала строить план.
Если он считал меня сломленной, значит, он не заметит, как именно я буду собирать себя по кусочкам. И когда придет время, эта ледяная ненависть станет моим главным оружием.