.
## Глава 18. Безжизненная
Тяжелая, сожженная коротким замыканием герметичная дверь операторской поддалась с жутким, скрежещущим стальным стоном, выламывая внутренние магнитные фиксаторы. Тодороки Идзуми первым ворвался внутрь полутемного, удушливого помещения. Его очки мгновенно покрылись испариной и тускло блеснули в мертвенно-синем свете нескольких работающих мониторов слежения. Вслед за ним, дыша со свистом и хрипом, словно тяжелораненый лесной зверь, в комнату буквально влетел Ёсики Мураяма. Его белая майка была разорвана на груди, на левом плече чернел страшный ожог от недавнего разряда электрошокера, лицо было залито потоками свежей крови из глубокой рассечки на лбу, а пальцы рук мелко, неуправляемо дрожали от избытка адреналина.
В самом центре комнаты, под блеклым, колеблющимся лучом дежурной лампы, стоял массивный железный стул, намертво привинченный к бетонному полу тяжелыми болтами. И то, что парни увидели на этом стуле, заставило их сердца на секунду полностью остановиться, а воздух в легких превратился в лед.
Там сидела Хана.
На ней была та самая легкая, светло-розовая домашняя пижама, в которой наемники Mighty Warriors безжалостно утащили ее из собственной постели в ту проклятую ночь. Но теперь эта нежная домашняя одежда была грязной, изорванной на плечах и покрытой темными пятнами мазута, копоти и засохшей крови. Тонкие запястья и лодыжки семнадцатилетней девушки были скованы грубыми, толстыми армейскими ремнями с тяжелыми стальными пряжками. Наемники затянули их с такой профессиональной, звериной силой, что нежная кожа под ними превратилась в сплошной, налившийся черной кровью багрово-синий синяк. Длинные черные волосы, которые она всегда так аккуратно укладывала перед зеркалом, теперь безжизненными, спутанными прядями закрывали ее бледное, как саван, лицо.
Она была абсолютно безжизненной. Голова Ханы была неестественно, бессильно опущена на грудь, а гибкое, тренированное тело гимнастки обмякло, удерживаемое в вертикальном положении только жесткими путами. На ее левой скуле наливался огромный, страшный фиолетовый кровоподтек — след от жестокого, профессионального удара тяжелой мужской рукой в тактической перчатке. Из уголка разбитых, опухших губ успела вытечь и засохнуть тонкая багровая струйка. Похитители явно избивали её, пытаясь сломить дух и выбить хоть какую-то информацию о планах ее брата или заставить ее плакать на камеру для шантажа, но породистая сестра короля Оя не произнесла ни слова.
Она почти не реагировала на происходящее вокруг. Действие медицинского эфира смешалось с тяжелым болевым шоком, переохлаждением и крайним эмоциональным истощением. Когда тяжелая стальная дверь с грохотом распахнулась и в комнату ворвались парни, Хана лишь едва заметно, мучительно медленно шевельнула тонкими пальцами рук. Ее веки дрогнули, приоткрывая мутные, расфокусированные темные глаза. В них больше не было того дерзкого, безумного огня, который канонично пугал Сэки на автобусной остановке. Там осталась только бездонная, бесконечная пустота, тупая боль и смертельная усталость. Она посмотрела сквозь Тодороки и Мураяму, словно ее сознание все еще блуждало в кошмарных лабиринтах наркотического сна, и ее сухие губы беззвучно шевельнулись, но не смогли издать ни единого звука.
— ХАНА!!! — этот дикий, нечеловеческий, полный первобытного отчаяния, дикой боли и звериной ярости крик Мураямы заставил содрогнуться даже толстые бетонные стены Дока №4.
Лидер Оя рухнул на колени перед железным стулом, его окровавленные кулаки судорожно вцепились в армейские ремни. Мураяма канонично, в один безумный, яростный рывок, используя всю свою невероятную, накопленную годами уличных войн физическую силу, буквально вырвал один из кожаных ремней с корнем вместе с железным ушком крепления. Его ногти скрежетали по металлу, лопались в кровь, пальцы кровоточили, оставляя багровые следы на розовой ткани пижамы Ханы, но он не замечал этого. Он лихорадочно освобождал сестру, его дыхание было рваным и прерывистым, а из глаз, впервые за всю историю Старшей школы Оя, покатились крупные, жгучие слезы, смывая дорожную пыль и чужую кровь с его бледного лица.
— Хана... Ханочка, маленькая моя, посмотри на меня! Это я, это Ёсики! — всхлипывал Мураяма, бережно, словно хрупкую куклу из тончайшего фарфора, подхватывая ее обмякшее тело на руки, как только последние путы упали на пол. — Прости меня... Господи, прости меня, мелкая! Я не успел... Я не защитил тебя, дурак! Я уничтожу их... Я всю прибрежную зону в землю закатаю, клянусь тебе! Всех до единого! Только не молчи, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь своему придурку-брату!
Но Хана не отвечала. Ее голова бессильно, как у сломанной куклы, упала на плечо Мураямы, глаза снова закрылись, а дыхание оставалось поверхностным, слабым и едва уловимым. Она была полностью истощена.
Мураяма едва не сошел с ума от этого зрелища. Он сидел на коленях, крепко прижимая завернутую в розовую пижаму сестру к своей груди, раскачивался из стороны в сторону и дико, страшно, протяжно выл в потолок операторской, напоминая смертельно раненного волка, у которого на глазах загрызли его единственного волчонка. Его разум в этот момент балансировал на грани полной, необратимой тьмы. Он был готов сорваться обратно в ангар и начать убивать каждого наемника Mighty Warriors голыми руками, разрывая их плоть зубами и не чувствуя встречных ударов труб.
Пока Мураяма бился в истерике отчаяния, Тодороки Идзуми оставался стоять рядом. Но его обычная ледяная, аналитическая отстраненность и вежливая манера сейчас превратились в нечто куда более пугающее и зловещее. Его кулаки в карманах брюк были сжаты с такой силой, что швы ткани с треском лопнули. Он смотрел на избитое лицо Ханы, на синяки на ее тонких запястьях, которые так грациозно выводили формулы тригонометрии, и внутри него с сухим треском рассыпались последние барьеры цивилизованности и сдержанности. Тодороки медленно вытащил руки из карманов. Его пальцы были сжаты в кулаки до белизны костяшек, а из-под ногтей проступили крупные капли его собственной крови, падая на грязный бетонный пол.
— Мураяма, — тихо, но с такой пугающей, замогильной, режущей четкостью произнес Тодороки, что лидер Оя на секунду затих и перестал выть. — Мураяма, заткнись. Заткнись и уноси её отсюда. Сейчас же. Отдай её Сэки и парням из Санно, пускай везут в центральный госпиталь под охрану парней из White Rascals. Рокки выставит там такую стену, что ни одна тварь не подойдет. Ей нужна срочная медицинская помощь, а не твой бесполезный вой.
Мураяма поднял на него свои дикие, налитые кровью и слезами глаза, тяжело дыша.
— А я... я останусь здесь, — Тодороки медленно, ювелирно точным движением поправил очки кончиком окровавленного пальца и зловеще, хищно ухмыльнулся, глядя через выбитое окно операторской вниз, в ангар, откуда со стороны причалов уже доносились яростные крики возвращающихся боевиков Mighty Warriors. — Я останусь и прослежу, чтобы ни одна мразь из этой банды не ушла отсюда на своих ногах. Они ответят за каждую каплю крови на её пижаме. Двигайся, Мураяма. Позаботься о сестре. Об остальном позабочусь я.
Мураяма тяжело сглотнул, кивнул и, бережно прижимая безжизненную Хану в розовой пижаме к себе, поднялся на ноги. Он быстрыми, размашистыми шагами вышел на железную галерею, направляясь к выходу из дока, пока Тодороки Идзуми медленно разворачивался лицом к выходу, готовый обрушить всю свою ледяную, накопившуюся ярость на головы наемников прибрежной зоны.