「The silver crescent」

Глава I

Тень в серой комнате

Масару устало выключил свет. Его спальня, выдержанная в строгих тёмно-серых и приглушённых тонах, мгновенно погрузилась в густой мрак. Он только успел откинуться на прохладную подушку, как краем глаза уловил неестественное движение. В самом углу комнаты, там, куда не доставал свет уличных фонарей, что-то шевельнулось.

Он резко распахнул глаза. Прямо у края его кровати, буквально в полуметре от лица, на корточках сидел человек.

Сердце ёбнуло о рёбра с такой силой, что глухой удар отдался в ушах.

— Что за хуйня... — хрипло, на одном дыхании выдохнул Масару, мгновенно вжимаясь спиной в жёсткое изголовье кровати. Рука, ведомая чистым рефлексом выживания, метнулась к тумбочке, нащупывая холодный корпус смартфона.

Он до боли прищурился, пытаясь сквозь темноту разглядеть незваного гостя. Чёрное, сливающееся с мраком худи, маска на пол-лица и запах... Густой, тошнотворный запах ночной улицы, пропитанный металлом. Запах крови. Этот железистый смрад он навсегда запомнил после того переулка. Тору всё это время был здесь. Камеры его не засекли, замки не остановили. Чёртов профессионал.

Но теперь этот призрак больше не собирался прятаться.

— Ты... — голос Масару опустился до угрожающего тона, в котором первобытный шок бился насмерть с бешеной яростью. Он нервно сжал кулак, ни на секунду не отводя горящего взгляда от силуэта. — Какого хера ты здесь делаешь? Как ты, блять, вообще сюда попал?

Пальцы наконец крепко сжали телефон. Масару не стал звонить сразу — его большой палец завис в миллиметре от кнопки экстренного вызова.

— Один звук — и я вызываю копов. И на этот раз без анонимности. Съебись из моей квартиры немедленно.

Он смотрел прямо в эти голубые глубокие глаза над чёрной тканью маски. Масару был напряжён как натянутая струна. Да, где-то глубоко внутри пульсировал липкий страх, но его с лихвой перекрывало клокочущее раздражение и то самое ебаное, сводящее с ума чувство нарушенных границ. Этот ублюдок был слишком близко.

Тору молчал. Он смотрел на Масару — тихо, неподвижно, с какой-то пугающей покорностью, которая не вязалась с тем, что пряталось за маской. В этом мраке он выглядел до абсурда безобидным, почти жалким, будто не убивал, а сам молил о пощаде. Но его молчание было тяжелее любого крика — оно давило, просачивалось под кожу, заставляло воздух в комнате густеть.

Масару резко щёлкнул выключателем настольной лампы. Тусклый, тёплый свет залил серые стены комнаты, выхватывая из темноты фигуру сталкера. Тору не шелохнулся. Даже не моргнул. Он просто сидел, и смотрел на вокалиста так, будто тот был единственным источником кислорода в этой комнате.

— ...серьёзно? — процедил Масару сквозь сжатые зубы, чувствуя, как внутри закипает злость, смешанная с липким, ледяным страхом. — Залез ко мне, как крыса, а теперь сидишь тут, как котёнок? Говори, что тебе нужно, или я звоню. Ты троих человек завалил арматурой из-за меня — думаешь, я буду с тобой в гляделки играть?

Тору медленно, очень медленно, будто каждое движение отдавалось болью, поднял руку. Длинные, изящные пальцы пианиста мелко дрожали, когда он стягивал маску с лица. Ткань скользнула вниз, открывая идеальные, почти кукольные черты: ровный нос, тонкие губы, болезненно-бледная кожа — и глаза. Пронзительно-голубые, до рези в глазах яркие, которые смотрели на Масару так, будто от его ответа зависела вся вселенная. В них плескалось не просто обожание — в них была бездна отчаянной, голодной, почти безумной одержимости. Которая пожирает изнутри.

Масару почувствовал, как по спине пробежал холод. Такая внешность не вязалась с чудовищем. Это ломало психику, разрывало привычные шаблоны. Красивое лицо и пустые, выжженные одержимостью глаза.

— Не... бойся, — голос Тору оказался мягким, почти ласковым, с бархатистым, обволакивающим тембром, который заставлял кожу покрываться мурашками. Он сделал едва заметное движение вперёд, но не встал — только чуть наклонился, будто умолял о чём-то. — Я... не сделаю тебе больно... Я никогда не сделаю тебе больно...

Его голос дрогнул, и в нём проскользнуло что-то детское, беззащитное, до боли искреннее. Он смотрел на вокалиста снизу вверх, и в этом взгляде было столько отчаяния, что у Масару перехватило дыхание. Этот человек был готов разорвать себя на части ради одного взгляда, одного слова. Он не просто хотел Масару — он нуждался в нём, как в воздухе, как в последней капле воды в пустыне.

— Мне нужен... ты, — прошептал Тору, и в голосе его слышалась мольба, почти детский страх быть отвергнутым. — Это всё…

Он замолчал, но его дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась от напряжения. Голубые глаза влажно блестели в тусклом свете лампы, и в них читалось то, что невозможно было подделать: абсолютная, безграничная преданность, граничащая с безумием.

Масару стоял, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Комната сжималась, воздух стал вязким, а голос этого безумца продолжал звучать у него в голове, въедаясь в сознание, как любимая мелодия, от которой невозможно избавиться.

Глава II

Растоптанная исповедь

— «Не бойся»? — саркастично выплюнул Масару, его голос обдавал арктическим холодом, но внутри всё дрожало от напряжения. — После того, как вломился ко мне посреди ночи и торчишь у кровати, как ёбаный маньяк?

Он спустил ноги на пол, занимая более устойчивую позицию для броска, но не вставая — каждая мышца была натянута, как струна.

— «Мне нужен ты»... А мне не нужен ты. Ни в моей квартире, ни в моей грёбаной жизни. Ты уже доказал, на что способен. — Он демонстративно поднял телефон, сжимая его так, что побелели костяшки. — Последний шанс. Вставай и съебись. Иначе твои красивые глазки увидят наручники.

Тору не шелохнулся. Он смотрел на телефон так, будто тот был живым существом, которое встало между ним и его божеством. Плавным, неуловимо быстрым движением он подался вперёд — Масару не успел даже моргнуть, как блондин мягко, без капли агрессии, выхватил смартфон из его руки и спокойно отложил на край кровати. Это было движение пианиста — точное, выверенное, почти невесомое.

Масару дёрнулся назад, вжимаясь в стену, сердце колотилось где-то в горле.

— Ты совсем охуел?! — прошипел он, чувствуя, как адреналин бьёт в виски.

Тору чуть приблизился, склоняя голову набок, будто пытался заглянуть в самую душу вокалиста. В его голубых глазах плескалось такое отчаяние, что у Масару на секунду перехватило дыхание — это была не просто страсть, это была агония.

— Пожалуйста... не прогоняй, — его голос задрожал, срываясь на мольбу, которая раздирала горло изнутри. — Я... столько лет остерегался. Каждую ночь я стоял под твоими окнами, боясь, что ты заметишь меня, и я потеряю этот шанс. И только сейчас осмелился увидеться с тобой. Ты... слишком красив. Настолько, будто мои глаза не стоят того, чтобы просто смотреть на тебя...

— Ты забил арматурой людей, залез ко мне в дом, а теперь молишь, чтобы я тебя не гнал? Ты ёбнутый?! — Масару презрительно повысил голос, но в нём проскользнула нотка страха, которую он пытался задавить. — Отдай телефон. И отъебись. Найди себе другого кумира для своих больных фантазий. Если не уйдёшь, я начну орать так, что весь район проснётся.

Тору чуть сузил глаза, и в них мелькнула болезненная тоска — такая глубокая, что казалось, он сейчас захлебнётся ею.

— Ты забыл... твои стены... часть домашней студии. Тут полная шумоизоляция. — Он осторожно, с благоговением наклонился ближе, словно приближаясь к святыне. — Ты сказал найти другого... Я пытался. Правда пытался. Я переслушал тысячи групп, пытался влюбиться в чужой голос, в чужой голос. Но не смог. Никто не пишет музыку так, как ты. Никто не выворачивает душу так, как ты делаешь это на сцене. Я пытался забыть тебя, выжечь из головы... но не получилось…

Блондин судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха, и его рука дрогнула, будто он хотел коснуться, но боялся обжечься.

— Позволь мне... просто побыть с тобой рядом. Вот так... Мне не нужно ничего больше. Только смотреть на тебя, слушать, как ты дышишь... Это единственное, что держит меня на краю пропасти…

Масару смотрел на него с чистым, неразбавленным отвращением, но внутри что-то сжималось от этого голоса, от этой мольбы, которая звучала так искренне, что хотелось верить, но нельзя было.

— Умный. Профессиональный сталкер, блять, — процедил он, подтягивая колени к груди, пытаясь создать хоть какую-то преграду. — Я тебе не личный бог, не муза и уж точно не ёбаная терапия для психопатов. Мне плевать на твои страдания. Встань и убирайся. Я не твой спасательный круг.

Тору замер, будто его ударили током. В его глазах промелькнула паника — настоящая, животная, как у ребёнка, который потерял родителей в толпе.

— Ты... боишься? — неуверенно спросил он и, дрожа, протянул руку, чтобы коснуться плеча вокалиста. Его пальцы дрожали так сильно, что казалось, он вот-вот рассыплется. — Ты единственный, кто заставляет мои пальцы бегать по клавишам. Единственный, кто заставляет меня любить эту проклятую жизнь. Твоя музыка... в ней сила, которая сшивает мои разорванные нервы. Я боюсь, что если уйду сейчас... я сорвусь. Сделаю что-то ужасное. Не с тобой... с собой…

Масару резко, с брезгливостью убрал чужую руку со своего плеча, отшатнувшись так, что скрипнул матрас. Его лицо исказила гримаса отвращения, смешанного с ужасом.

— Не. Трогай. Меня, — по слогам выплюнул он. — Я не боюсь. Мне просто противно. Ты шантажируешь меня своими срывами? Красиво говоришь, прям как на своём пианино. Но я не твоё успокоительное. Иди к мозгоправу. Отдай телефон и свали, пока я сам тебя не вышвырнул.

Глаза Тору наполнились влагой — не слезами, а чем-то более страшным, отчаянием, которое не находит выхода и душит изнутри. Он тяжело задышал, пытаясь сохранить контроль, но голос сорвался на хрип.

— Я хочу... измениться. Стать нормальным... — его слова разбивались о ком в горле. — Мне жаль... У меня паника, я не хочу делать ничего плохого... Что мне сделать, чтобы ты разрешил мне остаться?

Внутри Масару что-то окончательно, со звоном оборвалось. Мышцы под татуировками на руках напряглись до предела, и он с трудом сдерживал желание вцепиться в горло этому безумцу.

— Либо ты сейчас уходишь тем же путём, каким пришёл, — ледяным тоном отчеканил Масару, и голос его звучал как приговор, — либо я разношу здесь всё, но ты отправишься за решётку. Выбирай. Живо.

Осознание неизбежного обрушилось на Тору, как тысячетонная плита. Он медленно, словно каждое движение давалось ему через боль, опустился на колени прямо на холодный пол. Склонил голову, касаясь лбом паркета, застыв в традиционном японском жесте глубочайшего извинения — но в этом жесте было не унижение, а последний крик души.

— «申し訳ございません» — раз за разом, сломанным шёпотом повторял он, и в этом звуке была неподдельная, разрывающая грудную боль. — Прости меня... за то, что я такой. За то, что родился с этой одержимостью. За то, что не могу отпустить тебя. Прости, прости, прости...

Масару смотрел на эту жалкую, сломленную фигуру сверху вниз. Усталость накрыла его с головой, вымывая всё — гнев, страх, отвращение. Осталась только пустая, выжженная усталость.

— Хватит. Прекрати бормотать, это выглядит жалко, — сказал он уставшим, безжизненным голосом. — Если тебе правда жаль — докажи это делом. Вставай и уходи.

Тору медленно поднялся. Без угроз. Без слов. В его глазах теперь плескалась лишь выжженная, мёртвая пустота — такая бездонная, что в ней можно было утонуть. Он молча натянул чёрную маску, скрывая своё лицо, развернулся и, как послушная тень, бесшумно растворился за дверью квартиры.

Масару дважды провернул замок, накинул цепочку и устало сполз по стене, чувствуя, как дрожат руки. Он достал сигарету, но пальцы так тряслись, что стик выпал из рук.

— Красивый ёбаный псих... — прошептал он в пустоту, поднимая стик с пола. Голос его дрогнул, и он добавил тише, почти беззвучно: — Иди нахуй со своими проблемами... Иди нахуй... и никогда не возвращайся...

Глава III

Пыль и Слёзы

Прошла неделя. Неделя вязкого, параноидального спокойствия.

Тору больше не появлялся на концертах. В дешёвом комбини он безразлично покупал газировку и снеки, а потом часами сидел на холодной крыше многоэтажки, кроша хлеб чайкам и голубям. Он оставил Масару в покое, как тот и требовал. Запер своего демона в клетку из собственных рёбер.

А потом в аккаунте с полумесяцем появилось новое видео. Без названия, без всего, просто видео.

Масару сидел в своей домашней студии. Тусклый свет мониторов освещал открытую DAW-программу с не сведёнными дорожками вокала и гитар. Он раздражённо отёр лицо, сделал затяжку IQOS и машинально кликнул на плей.

Мелодия ударила наотмашь. Рваная, тонкая, болезненно-холодная, способная остановить сердце. Пальцы Тору скользили по пыльным клавишам, создавая иллюзию глубокого, кристально чистого озера. Но Масару, как музыкант, мгновенно заметил деталь: руки на видео дрожали. Не от нехватки техники, а от запредельного внутреннего надлома. Словно человек рыдал, пока играл. Темп сбивался, некоторые ноты звучали с задержкой, как будто пианист боролся с самим собой.

— ...Сука, — выдохнул Масару в облако пара, ставя видео на повтор. В груди ворочалось тяжёлое раздражение пополам с ёбаным, противным уважением. — Играешь так, будто тебя по живому режут.

Видео стали выходить каждые два-три дня. С каждым разом мелодии становились всё более отчаянными, громкими, надрывными. В одном из роликов — на фоне белой стены и серых туч за окном — Масару заметил, как на чёрную клавишу сорвалась тяжёлая прозрачная капля. Слеза. Она упала беззвучно, но для Масару этот звук был громче любого аккорда.

Вокалист вскочил с кресла, меряя шагами студию.

— Теперь ещё и слёзы... Решил достать меня через музыку? — проговорил он в пустоту. — Если думаешь, что я начну жалеть — хрен тебе. Но играешь ты... лучше многих...

Глава IV

Фальшивая нота

На следующий день в сети появилось ещё одно видео. В кадре — руки, которые уже не подчиняются воле: они дрожат, их бьёт мелкая, нервная дрожь, выдающая крайнюю степень изнеможения. Кожа на костяшках и предплечьях покрыта тёмными синяками и свежими, мелкими царапинами — безмолвными свидетелями какой-то невообразимой, скрытой от глаз борьбы. Эти искалеченные пальцы, словно чужие, с невероятным трудом цепляются за инструмент.

Из-под них рождается звук — тихий, едва уловимый, похожий на предсмертный вздох. Это не просто медленный темп; это мучительная, вязкая агония времени, растянутая до бесконечности. Каждая нота даётся ценой нечеловеческого усилия, звучит с надрывом и хрипом, словно лёгкие отказываются вбирать воздух, а сердце вот-вот остановится. Музыка течёт тяжело и медленно, как густая смола, наполняя пространство ощущением безысходной тоски и абсолютной потерянности. В этом звуке нет жизни — лишь эхо уходящих сил и глубокая, отчаянная душевная боль.

И когда кажется, что предел уже достигнут, когда тишина вот-вот должна была стать спасением, в самом конце этой мучительной исповеди раздаётся фальшивая нота. Она звучит мягко и неуместно, как крик отчаяния или предсмертный хрип. Этот резкий диссонанс пронзает сознание, обрывая последнюю тонкую нить надежды. В ту же секунду видео обрывается, оставляя после себя звенящую пустоту и гнетущее чувство прерванной жизни.

Масару сидел в студии, мёртвой хваткой вцепившись в подлокотники кресла.

— ...Твою мать, — хрипло выдавил он, чувствуя, как сводит скулы. — Совсем ёбнулся? Синяки, слёзы... Решил себя добить прямо за клавишами?

Он закрыл глаза, но фальшивая нота продолжала звенеть в ушах, разъедая мозг. Этот звук был не просто ошибкой — он был криком о помощи, которого никто не услышал.

— Я тебя не спасу, — прошептал он сам себе, словно защитное заклинание. — Я не буду тебя жалеть.

Тем временем на другом конце города Тору лежал в своей комнате, безвольной, бесформенной грудой на скомканных простынях, и его пустой, расфокусированный взгляд был устремлён в безразличный белый потолок. Он уже не помнил, когда в последний раз его глаза были сухими; слёзы стали его вечным спутником, а дни слились в одну бесконечную, серую полосу, окрашенную лишь солёной влагой на щеках. В его наушниках, отсекая внешний мир, на бесконечном репите звучала одна и та же мелодия. Это была песня «You are» из сольного альбома Масару — единственный якорь, связывающий его с реальностью.

Он слушал её не ради удовольствия. Каждая строчка, каждый проникновенный аккорд, которые когда-то дарили надежду, теперь резали по живому. Он больше не мог верить этим словам. Для него они превратились в невыносимое, кричащее лицемерие, в издевательскую насмешку над его ничтожностью. Слушать о том, что он кто-то, было физически больно, словно ему в открытую рану сыпали соль. Эта музыка, призванная исцелять, лишь глубже погружала его в пучину отчаяния.

В какой-то момент этой ментальной агонии Тору поймал себя на холодной, обречённой мысли: он не заслуживает ни единого шанса. У него нет права на исправление. Он не достоин иметь лучшего друга. И уж тем более он не имеет права на человека, который просто сядет рядом и молча выслушает его боль. Он был уверен, что его страдания — это лишь бремя, которое никто не захочет нести.

Он никогда не играл для чужого внимания или дешёвой славы. Эти мотивы были ему чужды и противны. Он садился за инструмент с одной - единственной, отчаянной целью: оставить хоть какой-то след в своей никчёмной, пустой жизни, или хотя бы для Масару. Хоть что-то доказать самому себе через прикосновение к холодным клавишам, что он способен создать нечто большее, чем просто пустоту.

Словно в трансе, Тору медленно поднял дрожащую руку к потолку. Его пальцы безвольно распрямились, пытаясь дотянуться до чего-то недостижимого, до спасения, которого для него не существовало. А затем рука так же медленно упала обратно, глухо ударившись о матрас. Он снова уставился в потолок, и трек в наушниках запустился по кругу — снова и снова. Он слушал её на пределе громкости, выжимая из себя последние капли эмоций, все остатки чувств, до полного опустошения. Он делал это методично и безжалостно к себе, стремясь истощить душу до дна, чтобы в этой звенящей пустоте наконец-то просто... исчезнуть.

Он хотел стереть себя из этого мира так же легко, как эта песня стирала последние крупицы его воли к жизни.

Закрывая свои глаза, он наконец, заснул. На этот раз, навсегда.

Глава V

Оглушающая тишина

Прошло шесть дней.

Масару сидел в полумраке студии, бездумно глядя в светящийся монитор.

Аккаунт @Ketsuraku_shite молчал. Ни постов, ни видео, ни сторис. Абсолютная, глухая, мёртвая тишина.

Он нажал кнопку F5 в пятнадцатый раз. Ничего.

Масару откинулся в кресле, зло щёлкнув зажигалкой, но так и не раскурив сигарету. Внутри него разрасталась чёрная, липкая воронка тревоги, которую он отчаянно пытался замаскировать под раздражение. Раньше псих выкладывал свою боль каждые два дня. А теперь...

— Совсем затих... — прошептал Масару, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Эта тишина давила на барабанные перепонки сильнее, чем самый агрессивный брейкдаун. Сильнее, чем кровь в переулке. Сильнее, чем его вторжение в спальню. В голове навязчиво зазвучали строки из его собственной песни «You are».

— Решил наконец сдохнуть под своим пианино? — бросил он в пустую студию, но его голос предательски дрогнул.

Он резко встал и подошёл к окну, вглядываясь в огни ночного города. Масару гнал от себя эту мысль, но где-то в глубине души он осознал пугающую истину: знать, что одержимый психопат жив и играет на разбитом пианино, было намного спокойнее, чем слушать эту мёртвую, необратимую тишину.

...Масару резко отвернулся от окна, словно поймал себя на чём-то постыдном.

— Да и хер с ним, — хрипло бросил он в пустоту, снова садясь за синтезатор. — Сам выбрал этот путь.

Он положил пальцы на клавиши, но так и не нажал ни одной ноты. В голове, навязчиво и мерзко, заело пластинку. Тот вечер. Спальня. Парень на коленях, бормочущий «мне жаль» в пол. Его голос — мягкий, сломленный, без капли той ледяной угрозы, что была в переулке.

«Что мне сделать, чтобы ты разрешил мне остаться?»

Масару медленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной ножке синтезатора. Где-то в груди, под татуировками, пульсировала тупая, вязкая боль — не физическая, не от перенапряжения связок. Другая. Та, у которой нет названия, но есть вкус: горький, как недокуренный стик IQOS, когда в фильтре уже плавится пластик.

Он закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала картина — не та, где арматура входит в грудь Миюки, и не та, где белые пальцы сжимают ржавый металл. Нет. Другая. Совсем нелепая.

Тору сидит на корточках у его кровати в полумраке спальни. Без маски. С этими голубыми, влажными, умоляющими глазами. Он шепчет: «Что мне сделать, чтобы ты разрешил мне остаться?» А Масару тогда ответил холодно, как отрезал: «Либо ты сейчас уходишь тем же путём, каким пришёл, либо я разношу здесь всё, но ты отправишься за решётку».

Он открыл глаза, уставился в тёмный потолок, где плясали блики от уличных фонарей.

Что бы изменилось? Тору сидел бы всю ночь, боясь дышать. А на рассвете он тихо встал бы, надел маску и ушёл, чтобы вернуться завтра снова. И через неделю. И через месяц. Эта тьма не знает слова «достаточно». Она жрёт и жрёт, пока не останется только выжженная земля.

Но сейчас, в этой звенящей тишине, которая длилась уже шесть дней — шесть дней без единой ноты, без дрожащих пальцев на клавишах, без фальшивого предсмертного вздоха, — Масару впервые подумал о том, о чём запрещал себе думать.

Тору бы не убил его. Никогда. Это Масару знал точно, кожей, нутром, тем животным чутьём, которое не обманывает. Тот, кто играет «Baikal» с такой болью, не способен поднять руку на источник своего света. Даже когда этот свет плюёт тебе в лицо.

Он не заплакал. Вокалисты со стажем разучиваются плакать — связки помнят только крик и скрим, а слёзы выходят хриплым, сухим кашлем. Он просто сидел, и смотрел на светящийся экран телефона, где аватарка с серебряным полумесяцем больше никогда не зажжётся зелёным.

«Ты хотел остаться. Ты молил об одном часе рядом»

Масару представил, как Тору возвращается в свою белую комнату, садится за пыльный рояль, с которого уже не смыть чужие синяки и слёзы, и играет в последний раз. Не для подписчиков. Для себя. Для того, кто уже не слушает. А потом ложится на холодный пол и закрывает глаза.

Навсегда.

Он медленно поднялся, подошёл к синтезатору. Пальцы легли на клавиши — холодные, мёртвые, как тело Тору там, в его пустой квартире, о которой Масару даже не знал адреса. И впервые за много лет он нажал не на аккорд своей песни.

Он сыграл первую ноту «Baikal».

Фальшиво. Криво. С надрывом, ломая ритм.

Но это было единственное, что он мог сейчас сделать. Похоронить убийцу его же музыкой. Сыграть реквием, которого тот заслуживал — или не заслуживал, но получил.

За окном снова пошёл дождь. Ледяной, осенний, такой же, как в том переулке. Масару не закурил. Он просто сидел и играл, пока пальцы не свело судорогой, а в голове не осталось ничего, кроме звенящей, бесконечной пустоты.

И тишины…

«В Нагое обнаружено тело предполагаемого убийцы трёх девушек, погибших в октябре. Личность установлена.»

«Сегодня утром в полицию поступило сообщение от частного детектива, нанятого семьёй одной из жертв. Детектив предоставил адрес квартиры в старом жилом квартале Нагои, где, по его данным, скрывался подозреваемый. Прибывшие на место полицейские обнаружили тело молодого мужчины без признаков насильственной смерти.»

«Личность погибшего установлена — Нумата Юске (24 года), безработный. По данным предварительного расследования, смерть наступила в результате острого отравления комбинацией лекарственных препаратов (снотворные средства). Признаков борьбы не обнаружено. Рядом с телом найден ноутбук, содержимое которого сейчас изучается.»

«Напомним, в конце октября в переулке станции Нагоя были обнаружены тела трёх девушек с признаками насильственной смерти (травмы, нанесённые тупым металлическим предметом). По подозрению в убийстве разыскивался неизвестный мужчина в маске. С обнаружением тела Нуматы Юске уголовное дело, вероятно, будет закрыто в связи со смертью подозреваемого.»

«Соседи характеризовали Нумату как тихого, замкнутого человека, который почти не выходил из дома. Несколько лет назад он окончил музыкальный колледж по классу фортепиано, но нигде не работал. Мотивы преступления пока не установлены.»

「КОНЕЦ」