「The silver crescent」

Глава I

Призрак

Через несколько дней Масару сидел в студии поздно вечером вместе с Казуки. Они заканчивали сведение нового трека — в наушниках ещё звучали последние такты, а на главном экране монитора мерцали разноцветные волны сведённых дорожек, частоты и компрессоры, выстроенные в аккуратные цепочки. Казуки сосредоточенно крутил ручки на пульте, бормоча себе под нос что-то про завал на средних частотах и проводя пальцем по сенсорному экрану. Масару, уставший от бесконечных правок и монотонного гула, на пару секунд отвлёкся, щёлкнул мышкой и открыл на втором мониторе Твиттер. Пролистывая ленту в поисках новостей, он случайно наткнулся на рекомендацию. Аккаунт с лаконичным названием @Ketsuraku_shite.

На аватарке красовался тонкий серебряный полумесяц. Масару невольно опустил взгляд на свою кисть — там красовалась очень похожая татуировка.

Сердце сделало неровный толчок. Аккаунт состоял исключительно из видеороликов, снятых одним и тем же ракурсом.

Масару нажал на первое видео.

Кадр начинался с белизны. Абсолютной, стерильной — стены, пол, потолок сливались в единое световое поле, и только огромное окно в глубине нарушало эту стерильность, расплываясь пятном ночных огней города. Белый рояль стоял под углом — матовый, чуть тёплый по сравнению с холодными стенами, и его открытая крышка ловила свет так, что клавиши казались не чёрно-белыми, а состоящими из бесконечных оттенков: от молочного до искрящегося, серебристого, почти фосфорного. На стене, чуть в стороне, висел постер группы TORNADO — единственное цветное пятно в комнате.

И в этом стерильно-белом мире жили только руки. Те самые — длинные, бледные, с идеально очерченными суставами, которые плавно, гипнотически скользили по клавишам, оставляя за собой едва заметные тени на белом корпусе. Никакой подписи. Ни хэштегов, ни намёка на автора, ни геотега. Только тишина, нарушаемая льющимся из динамиков звуком, — чистым, прозрачным, как тот самый свет, который освещал комнату.

Это был не просто пост. Это был застывший момент, который хотелось прокручивать снова и снова, вглядываясь в то, как белый переходит в белый: свет от окон стекает по клавишам, тени рук ложатся на крышку рояля, и кажется, что даже воздух здесь имеет цвет — молочно-дымчатый, зыбкий, почти осязаемый. Ни одной лишней детали. Ни одного движения, кроме пальцев. Только звук, который, как свет, проникал сквозь экран и оседал где-то под рёбрами. И где-то на самом краю кадра, в чёрной полировке борта рояля, едва заметно отражался чей-то силуэт — но разглядеть его было невозможно.

Масару листал видео одно за другим, и у него внутри всё переворачивалось. Это были акустические каверы на песни его группы. Но переделанные так тонко, с таким надрывом, что музыка казалась живым существом, дышащим в такт. И вот оно — видео недельной давности. Отрывок «THE LIGHT». Тот самый, с акустического вечера.

У аккаунта было от силы двадцать подписчиков. По пять-семь лайков на видео. При этом, судя по дате создания, профиль вёлся уже около десяти лет. Десять лет безупречной, пронзительной игры в полную пустоту. Масару сидел, не в силах пошевелиться. Как такой талант мог оставаться незамеченным? Обычно пианисты такого уровня имеют тысячи фанатов и официальные верифицированные профили. Но здесь... здесь было что-то другое. Эта была музыка не для публики. Словно музыка была для одного-единственного человека — исповедь, сыгранная на белых клавишах.

Масару судорожно ткнул на кнопку «Написать сообщение», но на экране высветилась серая надпись: «Пользователь ограничил круг лиц, которые могут отправлять ему личные сообщения». Комментарии под всеми постами также были наглухо закрыты.

— ...Что за хуйня, — хрипло прошептал Масару, запуская пальцы в чёрные волосы и до боли сжимая их у корней. — Десять лет аккаунту... И все — наши песни... Казуки, глянь-ка! — крикнул он гитаристу, сидевшему за соседним монитором, и переслал ссылку. — Этот аккаунт. Те же пальцы, та же игра, маска, блонд. Слишком много совпадений. Если это он... то парень не просто следит. Он играет так, будто живёт моими треками.

Масару встал, нервно зашагал по студии, меряя шагами пространство. Чувство, что этот блондин залез к нему в черепную коробку и перебирает там мысли, как клавиши, крепло с каждой секундой. Каждый его аккорд отдавался в голове вокалиста назойливым эхом.

Казуки отодвинул клавиатуру, пододвинул монитор поближе и нацепил наушники. Несколько секунд он слушал с каменным лицом, потом перемотал на начало, зажмурился, снова перемотал — и вдруг медленно выдохнул, постучав пальцами по столу.

— Ну, бляха... — протянул он, снимая наушники и потирая переносицу. — Это офигенно. Я, конечно, не сентиментальый, но от этой версии у меня мурашки по рукам пошли. Он нашу «THE LIGHT» превратил в такое... — Казуки запнулся, ища слово. — Будто всю жизнь её исполнял. Да, парень талантливый. Да, он выучил твою аранжировку. Но, может, он просто очень хороший музыкант с абсолютным музыкальным слухом? Десять лет аккаунту — возможно он переиграл кучу групп, а теперь добрался до нас. Это не значит, что он коллекционирует твои волосы.

Масару хотел возразить, но внутри вдруг ослабло то холодное напряжение. Он опустился обратно в кресло, уставившись в потолок, и выдохнул. Где-то в глубине души он знал: всё не так просто. Но на этот раз страх смешался с любопытством.

Глава II

Фальш

Прошла ещё неделя. Тору продолжал свою безупречную, профессиональную охоту. Он изучал Масару, как редкое явление, созерцал его жизнь на безопасном расстоянии, не позволяя себе лишних движений.

В тот утренний солнечный день Тору находился на крыше невысокого здания, расположенного через дорогу от дома вокалиста в старом, тихом квартале города. В бинокль он отчётливо видел силуэт Масару на втором этаже: тот стоял у окна домашней студии, лениво помешивая кофе в кружке. Он налил себе вторую кружку кофе, хотя знал, что это плохо для голоса. Татуированная рука дрогнула, и несколько капель пролились на стол. Он выругался сквозь зубы. Злость была на себя — за то, что не может сосредоточиться, за то, что музыка не идёт, за то, что какой-то незнакомец со светлыми волосами занимает его мысли больше, чем вокал. Чёрные пряди падали на его лицо, татуировки на шее тускло поблёскивали под лампой. Масару на секунду замер, словно опять ощутил чужое присутствие — диссонанс в тишине, — и, раздражённо вздыхая, отошёл вглубь комнаты к синтезатору.

Тору в этот момент чуть прищурился, переводя объектив ниже, на улицу: у самого угла дома, за припаркованной машиной, он заметил движение.

Та самая девица в серой толстовке. Она стояла там, нервно сжимая в руках смартфон и наводя камеру на окно Масару. В её движениях читалась лихорадочная, грязная слежка. Она сделала шаг к подъезду, явно намереваясь проскочить внутрь, но замялась и оглянулась. Тору едва заметно нахмурился под маской. Ситуация начинала его волновать, но одновременно с этим вызывала глухое раздражение. Эта девица была слишком шумной — в прямом и переносном смысле: её визгливая энергия резала слух, как расстроенная скрипка. Она могла всё испортить.

Когда Масару спустя полчаса вышел из подъезда с сумкой для ноутбука, чтобы отправиться на студию. Девушка привычно пристроилась за ним, держась в тени стен.

Тору бесшумно спустился с крыши по пожарной лестнице.

Если Масару заметит – он вызовет полицию, и Тору знал это, поэтому, предпочёл скрыться.

Он намеренно пошёл в противоположную от Масару сторону, углубляясь в лабиринт тёмных переулков возле круглосуточной аптеки. Через пару минут за его спиной раздался частый, торопливый топот. Шаги приближались быстро, почти бегом.

Тору резко, со змеиной скоростью, развернулся.

Девушка в толстовке замерла в двух метрах от него, тяжело и прерывисто дыша. Капюшон слетел с её головы, обнажив напряжённые, залитые злостью глаза.

— Ты... ты тоже за ним следишь, да?! — прошипела она, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Я видела тебя на крыше! Я за Масару уже полгода хожу, а ты просто какой-то случайный извращенец! Отвали от него, или я... я всем расскажу, что ты делаешь! Я знаю, где он живёт, знаю его расписание лучше тебя!!

Тору смотрел на неё сверху вниз. Его лицо под маской оставалось каменным, до жути спокойным. Ни один мускул не дрогнул. Он не произнёс ни слова, просто развернулся и сделал шаг прочь, полностью игнорируя её истерику. Холодное, абсолютное презрение, сравнимое лишь с тишиной после финального аккорда.

Глава III 

Баланс боли и музыки

На следующий день на аккаунте @Ketsuraku_shite появилось новое видео.

Оно подписано всего одним словом: «PULSE». Это не был кавер на TORNADO. Это было что-то совершенно новое, музыка собственного сочинения - холодная, меланхоличная, душераздирающая, ведомая бешеным, рваным ритмом пальцев. Они скользили по клавишам белого рояля с такой скоростью и изяществом, что создавали идеальный, пугающий баланс между ощущением невыносимой боли и чем-то божественно прекрасным. Правая рука выводила ломаное арпеджио, напоминающие сбивчивый пульс, левая держала тяжёлые басовые удары, словно удары сердца в груди.

Масару, сидевший в студии, пересматривал этот ролик уже двадцатый раз подряд. Очередной стик IQOS догорал в его руке, дым струился к потолку, смешиваясь с полумраком комнаты. Мелодия «PULSE» намертво засела в голове — не как паразит, а как тот самый звук, который однажды услышал и больше не можешь забыть. Он жил где-то в груди, отдаваясь низкой, тягучей вибрацией, которая не желала затихать даже спустя часы. Каждый аккорд этого видео оседал под рёбрами, как эхо, которое не хочет умирать.

— Кто ты такой, чёрт возьми... — хрипло шептал он, откладывая синтезатор в сторону и потянувшись к акустической гитаре, стоявшей в углу на подставке.
Он редко брал её в студии — обычно она пылилась там, дожидаясь минут, когда в голове становилось слишком тесно. Но именно сейчас, когда чужая мелодия выедала мозг, он инстинктивно потянулся к ней. Древесина тёплого матового дерева всегда была для него чем-то вроде якоря: никаких педалей, эквалайзеров или автоматических правок — только струны и пальцы. Здесь негде было спрятаться, но и не нужно было притворяться. Можно было играть грязно, зажимать не те лады, сбиваться с ритма — и это было нормально. Это было честно. Акустика не требовала совершенства, она просто принимала его руки и отдавала звук, чистый и живой, в котором можно было раствориться. Когда он брал её, мир переставал давить, и оставалась только музыка — без оценки, без правил, просто текучее движение пальцев и дыхание.

Он провёл большим пальцем по струнам — они отозвались тёплым, живым гудением, совсем непохожим на его холодный синтетический звук синтезатора. Попытался повторить тот безумный ритм, но пальцы путались, зажимая струны слишком слабо или, наоборот, с излишним напряжением. Выходило грязно, с дребезгом, без той кристальной прозрачности и почти хирургической точности, с которой играл пианист с экрана. У того аккаунта каждая нота звучала так, будто он выворачивал душу наизнанку, и этот звук проходил сквозь динамики без потери вязкой, обжигающей силы.

С очередной неудачной попытки Масару со всей силы ударил ладонью по корпусу гитары. Струны жалобно задребезжали, издав глухой, недовольный диссонанс.

— Да блядь! — выдохнул он, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. Несколько секунд он сидел неподвижно, чувствуя, как в висках пульсирует раздражение. Потом, сам не зная зачем, вновь положил пальцы на гриф. Но теперь он не пытался копировать. Не пытался повторить ту чужую, недосягаемую магию. Он просто начал играть — своё. Пальцы сами нашли нужные аппликатуры: баррэ на пятом ладу легло ровно, без лишнего напряжения, перебор струн зазвучал мягко и текуче, словно вода, стекающая по камням. И вдруг... вдруг стало легче.

Он закрыл глаза и начал напевать вполголоса, почти невесомо, — без надрыва, без хрипа, просто скользя по мелодии, словно по воде. Гитара отвечала ему теплом дерева, резонансом, который чувствовался не ушами, а грудной клеткой.

«Because you're fighting too

Don't give up my friend

Even if I'll be away from you...»

Его голос звучал нежно, почти прозрачно, смешиваясь с тихим перебором, и этот звук постепенно вытеснял из головы навязчивый ритм, успокаивая, возвращая контроль. Каждое прикосновение к струнам было как шаг обратно в себя, в своё пространство. В наушниках, висевших на шее, больше не звенела чужая мелодия — теперь там дышала только его музыка. Знакомая, тёплая, своя. Он не пытался её записать, не думал о том, как она встанет в микс или понравится ли продюсеру. Он просто творил — для себя, для того, чтобы снова почувствовать, что звук может быть не оружием, а домом.

Через четыре дня терпение Тору иссякло. За последнюю неделю он не раз замечал мелькающие тени за забором, чей-то силуэт, застывающий под фонарём напротив, — и каждый раз, когда он выглядывал, никого не было. Это начинало выматывать. Сначала он списывал на усталость, но после третьего раза стало ясно: его пасут всерьёз.

Он уверен, что та девушка в толстовке окончательно потеряла берега: её дежурства у его дома, у круглосуточного магазина и аптеки стали слишком откровенными, почти вызывающими. Этой ночью Тору решил действовать. Он выключил в гостиной свет, включил на полную громкость колонки со своим ноутбуков — так, чтобы соседи наверняка начали жаловаться, — и кинул на диван куртку, и несколько подушек, а сверху накрыл пледом создавая вид, что он расслабленно отдыхает дома, дремля на диване. Сам же бесшумно, как тень, выскользнул через чёрный ход на задний двор, прихватив с собой только ключи и телефон.

Масару как раз возвращался со студии, с трудом переставляя ноги по душным, ещё не остывшим после дня улицам Нагои. В голове всё ещё гуляли остатки сведения — частоты, компрессия, баланс, — но мысли уже переключились на грядущее. Через неделю концерт в Йокогаме, и сет-лист до сих пор не утверждён: открывать ли тяжёлые песни или взять более плавный вход, чтобы раскачать зал постепенно? И потом этот чёртов совместный тур с группой из Токио — нужно будет свести графики, решить, кто везёт аппарат, договориться о репетиционных базах... Он мысленно перебирал варианты, прокручивал тайминг, прикидывал, где можно сэкономить время, а где — ни в коем случае нельзя. Даже усталый до звона в ушах, он не мог позволить себе бросить это на менеджера — слишком многое зависело от их общего звука. Эта дотошность, это въевшееся в кровь чувство ответственности за каждую ноту на сцене и за каждого техника за кулисами — вот что делало его не просто фронтменом, а тем, кто держит группу на плаву. Он так ушёл в эти расчёты, что даже не заметил, как проскочил мимо своего поворота, и совершенно не подозревал, что в нескольких кварталах от него уже начала разворачиваться совсем другая драма.

Тору был прав в своих подозрениях. Девушка в серой толстовке медленно кралась вдоль стены небольшого частного дома Тору, поднимая фотоаппарат с длинным объективом к окну, приближая его к дивану, что стоял спинкой к ней, уверенная, что её цель ни о чём не догадывается. В экране фотоаппарата она заметила белую рояль в углу, а на экране монитора светился аккаунт с видео знакомых рук и такой же рояли у стены.

Прежде чем она успела осознать увиденное, из абсолютной темноты переулка внезапно вытянулась бледная рука за её спиной.

Тору безжалостно схватил девушку за затылок. Его ухоженные ногти со всей силы впились в кожу, надавливая на болевые точки и прижимая девицу к стене, рядом с окном.

— ... — Тору не издал ни звука. Его хватка была железной.

Девушка вскрикнула от неожиданности и резкой боли. Она забилась, как пойманная птица, пытаясь вырваться, но пальцы Тору давили всё сильнее, заставляя её согнуться, и от этой боли её руки предательски сильно дрогнули - фотоаппарат с глухим стуком упал на грязный бетон.

— А-а... отпусти! — прошипела она сквозь зубы, по лицу покатились слёзы страха. — Я просто смотрела! Тот аккаунт твой, да?! Я знаю, что ты следишь за Масару! Я видела, как ты на него пялишься на лайвах! Отпусти, блядь!

Тору заметно нахмурился. Он прекрасно знал изнанку такой лжи, сталкивался с подпольным шантажом и грязными тайнами, и этот дешёвый лепет про «просто смотрела» вызывал у него лишь брезгливость. Разговаривать с ней он не собирался.

Одним коротким, точным и чудовищным по силе движением Тору ударил её лицом об шершавую бетонную стену. Раздался отвратительный хруст ломающегося носа. Кровь мгновенно хлынула по её подбородку и окрасила серый бетон. Девица взвыла, теряя равновесие, и сползла на землю, в ужасе хватаясь за лицо, ощутив звон в ушах и судорожную тупую боль

— А-а-а, блять! Ты... — хрипела она, захлёбываясь собственной кровью. — Не трогай меня... я отвалю, ладно?! Только не убивай... У меня есть его приватные фотки из студии, могу скинуть тебе, всё отдам, если отпустишь!

Тору даже не взглянул на неё. Он резко наступил тяжёлой ногой на упавший фотоаппарат, раздавливая дорогой объектив в пластиковую крошку. Затем наклонился, поднял обломки корпуса, и резким движением выдрал из слота карту памяти и спрятал её в карман брюк. На ней наверняка были кадры с Масару. Теперь это его кадры.

Посмотрев сверху вниз на скулящую, размазывающую по лицу кровь, девушку, Тору поправил свою чёрную маску. Его голубые, глубокие глаза в полумраке переулка казались абсолютно мёртвыми, лишёнными какого бы то ни было человеческого тепла. Он развернулся и ушёл вглубь квартала, оставив её позади. Теперь она знала: Тору опасен, и соваться в его дом не стоит.

А в паре километров оттуда Масару стоял у окна своей квартиры, глядя на пустую, тёмную улицу Нагои. Ощущение слежки, мучившее его неделями, сегодня впервые за долгое время внезапно исчезло, оставив после себя лишь странную, звенящую пустоту — словно в оркестре замолчал назойливый инструмент, и стало почти неуютно. Он сделал затяжку IQOS, открыл Твиттер и снова запустил видео «PULSE».

Музыка продолжала звучать в темноте, связывая их двоих невидимой, прочной нитью, о которой один из них пока только догадывался.