Гром и шелк

Ярик — тот, кого невозможно не заметить. Даже когда он просто стоит в углу, кажется, что он вот-вот что-то скажет, сделает, перевернёт. Его светлые волосы чуть длиннее, чем у большинства парней, часто рассыпаются по плечам, и он постоянно поправляет их движением, похожим на то, как ветер касается колосьев. Он одевается ярко и небрежно — так, будто утром просто схватил первую попавшуюся вещь, но это «первое» всегда оказывается идеальным. Джинсы, толстовка с принтом, иногда оранжевая шапка даже в помещении — он не ищет стиль, он сам стиль.

У него живой, искрящийся взгляд — в нём всегда есть что-то озорное, даже когда Ярик серьёзен. Он улыбается часто, но по-настоящему — редко. И только те, кто рядом, знают, как отличить одну улыбку от другой.

 Он ворвался в библиотеку так, будто за ним гналась стая голодных собак. Дверь грохнула, несколько школьников вздрогнули, а библиотекарша в ужасе приподняла очки.

— Я опоздал? — громким шёпотом спросил Ярик, плюхаясь на стул между Ниром и пустующим местом Виктора. — Я опоздал, да? Он уже нарычал? Скажи, он уже гавкал?

Нир тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью.

— Ты не опоздал. Его ещё нет.

— Жаль, — Ярик скинул рюкзак, из которого вывалилась пачка чипсов и смятая тетрадь по математике. — Я так хотел увидеть его лицо, когда он узнает, что я сдал тот долбаный зачёт. Представляешь, он сказал, что я не вывезу. Сказал: «Ярик, у тебя голова пустая, как бочка». А я вывез! На четвёрку! Прикинь!

Он самодовольно откинулся на спинку стула и запустил руку в свои вечно взлохмаченные русые волосы.

Ярик был полной противоположностью всему, что происходило в этой библиотеке. Громкий, подвижный, с вечной улыбкой, растянутой от уха до уха. Он носил яркие худи — сегодня, например, кислотно-зелёное с надписью «KISS MY GRAPES». Друзьями он обзаводился за пять секунд, а врагами — за три, но также быстро мирился. С Ниром они подружились на первом же уроке, когда Нир угостил его печеньем, а Ярик взамен рассказал анекдот про учителя и чайник.

— А где этот наш ворчун? — Ярик оглянулся по сторонам. — Опять на балконе пылит? Или в подсобке с кем-то ругается?

— Он не ругается, — мягко поправил Нир. — Он просто… защищается.

— Ой, брось, — Ярик отмахнулся. — Он защищается, как ёжик в кедах. Весь в иголках, а сам маленький и пушистый.

В этот момент в дверях показался Виктор. Он заметил Ярика мгновенно — тот сиял, как новогодняя ёлка, и занимал сразу полстола.

— Опять ты, — констатировал Виктор, подходя ближе. Его бровь дёрнулась. — Ты здесь живёшь, что ли?

— Ага, в шкафу с метлой в обнимку, — жизнерадостно отозвался Ярик. — Солнце моё, взгляни на меня! Я слышал, ты опять вчера на уроке всех гнобил. Горжусь.

— Да никого я не гнобил, — сквозь зубы процедил Виктор, садясь с другого края стола — подальше от Ярика, но так, чтобы Нир всё равно оставался в поле зрения. — Я делал замечания по делу. В отличие от некоторых, я умею отличить синус от косинуса. А еще что это за вокал посреди разговора?

— Ой, какие мы учёные! А я может петь хочу! — Ярик сложил руки на груди и изобразил умиление. — Виктор, а правда, что ты в детстве вместо сказок на ночь читал энциклопедию? Мама рассказывала?

— Отвали, — буркнул Виктор, но уголок его губ предательски дёрнулся.

Он ненавидел Ярика. Нет, не так. Он утверждал, что ненавидит Ярика. На самом деле внутри, глубоко-глубоко, под всеми этими шипами и колкостями, Виктор даже… уважал его. Потому что Ярик был единственным, кто не боялся его острых слов. Кто подставлял под них свой бронированный позитив и смеялся в ответ. Кто не лез в душу, но всегда оказывался рядом, когда нужно было отвлечься.

И главное — Ярик никогда не пытался сблизить их с Ниром специально. Он просто был. И как-то само собой получалось, что эти двое — тишина и гроза — всё чаще оказывались за одним столом.

— Нир, — Ярик повернулся к нему, хитро прищурившись, — а ты заметил, что Виктор сегодня в синем свитере? Как две недели назад, когда ты сказал, что синий ему идёт.

Виктор подавился воздухом.

— Я ношу то, что хочу! — выпалил он, и его лицо мгновенно стало пунцовым. — И вообще, откуда ты знаешь, что я носил две недели назад? Ты следишь за мной?

— Конечно, — беззаботно кивнул Ярик. — Ты моя муза. Я храню твои фотографии под подушкой.

— Ты… идиот! — Виктор схватил первую попавшуюся книгу и кинул её в Ярика.

— Слова больно бьют, Вик. Как и эта книга. — трагическим шёпотом произнёс Ярик, прижимая руку к сердцу. — Побереги мою нежную душонку.

Нир смотрел на них и улыбался. Вот так всегда. Ярик дразнил Виктора до красных ушей, Виктор огрызался, но ни разу не бросался книгами так, чтобы кому-то навредить.

— Ладно, мальчики, — Нир встал и мягко положил руку на плечо Ярику, а потом — о чудо — на плечо Виктору. От прикосновения тот замер как кролик перед удавом. — Давайте без драк. Я купил три пирожных в столовой.

— Я не хочу твои пирожные! — тут же отозвался Виктор, но с плеча руку не стряхнул.

— А я хочу! — поднял палец Ярик. — Нир, ты моё все. Какие? С вишней?

— С вишней и заварным кремом, — кивнул Нир.

Виктор молчал. Его взгляд метался между пирожными в воображении и чувством собственного достоинства.

— Знаешь что, — процедил он наконец, — одно принеси. Но только потому, что я не ел с утра. И не потому, что ты… ну, это. Я просто голоден.

— Ура, наш босс сменил гнев на милость! Как же это неожиданно! — Ярик вскочил и чуть не опрокинул стул. — Нир, бежим быстрее, пока он не передумал!

Когда они вышли в коридор, Ярик вдруг стал серьёзным. Почти.

— Слушай, — сказал он шепотом, пихая Нира плечом, — ты сегодня касался его дважды. Он не взбесился. Прогресс.

— Он не монстр, Яр, — тихо ответил Нир.

— Я знаю. — Ярик улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и совсем не шутливое. — Он просто дурак, который не знает, как сказать «спасибо». Или «мне нравится, когда ты рядом». К счастью, у нас есть время и пирожные.

Нир потупился и пошёл быстрее, пряча улыбку в воротник свитера.

А в библиотеке Виктор, оставшись один, быстро стянул с себя синий свитер, сунул его в рюкзак, надел чёрный и, покраснев до корней волос, прошептал:

— Идиоты. Оба идиоты.

Но пирожное всё равно дождался. А потом съел до последней крошки.

Конец второй главы.