Джульетта
Медицинская школа — не для слабонервных.
Я едва переступила порог, как моё тело сдалось — я рухнула на диван с драматичным стоном, уткнувшись лицом в подушку.
— Я умерла, — пробормотала я в ткань. — Отдайте мой стетоскоп тому, кто его заслуживает.
С кухни донёсся звук ножа, ударившего по разделочной доске, а затем тихий смешок.
— Ты такая драматичная, Джульетт.
Этот голос принадлежал Джонатану — моему брату, моему лучшему другу и, к сожалению, человеку, с которым я временно жила, пока заканчивала учёбу. Он был музыкальным продюсером в Лос-Анджелесе, из тех, кто работает с крупными артистами, из тех, чьё имя действительно что-то значило в индустрии.
Я не подняла головы:
— Называй меня драматичной после того, как выдержишь двенадцатичасовую смену в больнице. — Я чуть повернула лицо, достаточно, чтобы посмотреть на него исподлобья. — Сначала попробуй иметь дело с реальными ситуациями жизни и смерти, а потом меня суди.
Джонатан усмехнулся, опираясь на стойку, с яблоком в одной руке и ножом в другой.
— Я, пожалуй, останусь в студии.
Я издала стон:
— Ты целый день сидишь в звукоизолированной комнате, нажимаешь кнопки, слушаешь, как люди поют о своих чувствах. Я же, с другой стороны, должна реанимировать людей. Я выигрываю.
Джонатан бросил в меня кусочек яблока, и я не задумываясь поймала его, закатив глаза.
— Ты всё равно драматичная.
— А ты всё так же раздражаешь. — Я медленно пожевала яблоко, прищурившись на него. — Знаешь, тебе повезло, что я слишком устала, чтобы нормально спорить. Иначе я бы тебя сейчас размазала.
— Ну-ну, конечно, — с улыбкой сказал Джонатан.
Так у нас было всегда. Поддразнивание. Перепалка. Постоянное «туда-сюда», из-за которого легко забывалось, что большую часть нашей жизни мы были только вдвоём.
Мы не были похожи на других братьев и сестёр. У нас никогда не было родителей, на которых можно было бы опереться, никакой страховки, никакого запасного плана.
Они умерли, когда я была слишком маленькой, чтобы помнить.
Джонатан никогда много не говорил об этом, но я знала, что всё было плохо. Несчастный случай. Что-то, что изменило всё за одну ночь.
Именно он позаботился обо всём — о бумагах, о доме, о мне. Он сделал так, что у нас был дом, будущее. И даже сейчас, спустя столько лет, он всё ещё это делает.
Я должна была жить здесь только до окончания учёбы, но я знала, что Джонатан оставил бы меня здесь навсегда, если бы мог.
Потому что если об одном моём брате можно сказать точно, так это то, что он переживал. За меня. За мой выбор. За то, как сильно я принимаю всё близко к сердцу.
— Тебе стоило бы быть осторожнее со своим сердцем, — внезапно сказал он, нарушая тишину.
Я нахмурилась:
— Что?
Джонатан сел напротив меня, вытянув ноги.
— Ты слишком много переживаешь. Всегда так было. — Его голос был лёгким, но под ним скрывалось что-то серьёзное. — И люди этим пользуются.
Я вздохнула:
— Ты всегда это говоришь.
— Потому что это правда.
Джонатан всегда был защитником. Не просто таким, какими обычно бывают старшие братья, а иначе. Не только потому, что он фактически вырастил меня. Не только потому, что у нас никого больше нет.
А потому что он уже потерял слишком много.
И он никогда не допустит, чтобы это случилось снова.
— Давай, Джулз, я приготовлю тебе обед.
Джонатан вздохнул, уже направляясь к кухне, словно знал, что я слишком устала, чтобы спорить. Я улыбнулась, оторвала себя от дивана и пошла за ним. Как только я села у стойки, он начал собирать бутерброд так, будто это был ритуал — потому что так оно и было. Джонатан всегда был для меня больше, чем просто брат. Во многом он также был отцовской фигурой. Тем, кто следил, чтобы я ела, когда слишком уставала, тем, кто проверял меня, когда я не спала ночами, тем, кто сразился бы с целым миром, чтобы защитить меня.
— Итак, — сказала я, наблюдая, как он намазывает майонез на хлеб, — с какой бездарной музыкой ты сегодня работаешь?
Джонатан фальшиво засмеялся — самым саркастичным, самым преувеличенным звуком, который я когда-либо слышала.
— Ты невероятна, серьёзно. Комедийный гений.
— Я стараюсь.
Он помолчал мгновение, просто сосредоточенно выкладывая индейку и сыр на бутерброд. Затем, небрежно, словно это было самым обычным делом в мире, сказал:
— Один друг зайдёт через некоторое время. Просто потусоваться.
Я усмехнулась, приподняв бровь:
— У этого друга есть сиськи?
Джонатан закатил глаза, схватил лист салата и бросил в меня.
— Да, но прежде чем твой крошечный мозг начнёт делать поспешные выводы, ей ещё нравятся девушки. Так что не повезло.
Я поймала салат в воздухе и бросила его обратно в него.
— Вот чёрт. Наверное, это так огорчает тебя.
— Разбивает сердце, — ровно сказал он.
Я откусила кусок своего бутерброда, задумчиво жуя.
— Так кто это? Я должна знать?
Джонатан вытер руки салфеткой, выглядя совершенно невозмутимым, когда сказал:
— Да так, одна малоизвестная артистка по имени Билли Айлиш. — Он сказал это саркастическим тоном.
Я поперхнулась. Своей едой.
— Прости, что?! — закашляла я, схватив воду и едва успев проглотить, прежде чем умереть прямо у стойки.
Джонатан нахмурился:
— Что?
— Что значит «что»? — я уставилась на него. — Ты хочешь сказать — между прочим, пока я ем — что Билли Айлиш сейчас придёт?
Джонатан пожал плечами:
— Да, придёт.
Я уставилась на него, всё ещё в шоке, пытаясь переварить информацию.
— С каких это пор ты дружишь с одной из крупнейших звёзд планеты?
— С тех пор, как я познакомился с её братом, Финнеасом, на одном мероприятии. Мы хорошо поладили, и я начал тусить с ними. Билли классная.
Я уставилась на него, всё ещё в шоке, мой мозг отказывался понимать, как так получилось в моей жизни.
Билли Айлиш. Идёт в гости. В мой дом.
Я была в физическом шоке.
Джонатан опёрся на стойку, совершенно невозмутимый, пока я сидела там, пытаясь оправиться от буквального удушающего захвата, в котором он меня держал.
— Когда она придёт? — спросила я, всё ещё не веря.
Джонатан даже не поднял глаз, когда потянулся за своим напитком.
— Скоро, я думаю...
И тут.
Стук в дверь.
Я замерла. Мой бутерброд на полпути ко рту, мои рабочие штаны до сих пор на мне после смены, волосы в беспорядке от того, что я рухнула на диван, как только зашла.
Я медленно посмотрела на себя. О нет.
Джонатан заметил. И засмеялся.
— О боже, — простонала я, бросив бутерброд на тарелку и пытаясь поправить рубашку.
— Ты отлично выглядишь, Джулз, — сказал Джонатан, всё ещё смеясь, направляясь к двери.
— Я тебя ненавижу, — пробормотала я, проведя рукой по волосам в отчаянной попытке выглядеть менее похожей на обессиленного гремлина.
Джонатан распахнул дверь, и вот она.
Билли Айлиш.
Она выглядела глупо, несправедливо, безумно круто — мешковатые джинсы, свободная майка «Лейкерс», надет поверх обычной футболки, и кепка задом наперёд на её тёмных вьющихся волосах. Она даже не старалась, но всё равно излучала ту уверенность, которая заставляла всех остальных в комнате выглядеть статистами в её фильме.
Джонатан поприветствовал её самым невыносимо братанским образом — каким-то странным рукопожатием-обнимашкой-дай пять, от которого меня буквально скрутило.
Затем, прямо посреди рукопожатия, она заметила меня.
Её голубые глаза впились в меня, скользнув сверху вниз одним медленным, намеренным взглядом.
— Боже, Джонатан, — сказала она, наклонив голову, усмехаясь. — Ты там помираешь, что ли? Потому что мне кажется, я только что заметила медсестру на твоей кухне.
Джонатан засмеялся:
— Не медсестру. Мою младшую сестру Джульетт. — Он кивнул в мою сторону. — Она просто учится на медсестру.
Билли снова скользнула по мне взглядом, и я внезапно остро осознала, что я всё ещё в своей форме, слегка растрёпана и только что вгрызалась в бутерброд как голодный зверь.
— Ооо, — протянула она, её голос медленный, нечитаемый. — Так вот ты какая, Джульетт.
Это? Это сделало что-то со мной.
Я понятия не имела, что именно, но я была опасно близка к тому, чтобы выйти из строя. Я слабо помахала рукой, каким-то образом забыв, как быть человеком, затем развернулась и пошла прямо в свою спальню, не сказав больше ни слова.
Как только я оказалась внутри, я закрыла за собой дверь, прижалась к ней спиной и зажмурилась.
Твою мать. Твою мать. Твою мать.
Комментарии