Глава 20. Мария
Первые месяцы в Москве были как возвращение из мёртвых. Я привыкала к мирной жизни, к тому, что не нужно бояться сирен, не нужно прятаться от бомбёжек. Вместо этого я просыпалась в собственной постели, слышала, как за окном шумят трамваи, как соседи спорят на лестнице, как где-то играет радио. Всё это казалось мне нереальным, но с каждым днём реальность становилась всё осязаемее.
Мы с Кириллом получили комнату в коммуналке на окраине. Маленькая, но наша. Стены были серыми, обои облезли, но мы повесили занавески, которые мама привезла из деревни, и поставили на подоконник фикус. Кирилл смастерил полку для книг, я принесла несколько фотографий. На одной из них был наш полк, смеющиеся лица, закат над аэродромом. Я поставила её на видное место, чтобы каждый день видеть и помнить: мы были там, мы выжили.
Работу я нашла быстро — в лётном училище инструктором. Врачи предупредили, что летать мне можно только через год, но я могла преподавать теорию, вести занятия, сидеть на КПП и разбирать вылеты курсантов. Это было больно — видеть молодых парней, которые поднимаются в небо, пока я стою на земле. Но я знала, что время лечит, и я вернусь.
Первое время я боялась высоты. Всё началось, когда я впервые после возвращения зашла на смотровую площадку училища и посмотрела вниз. У меня закружилась голова, я схватилась за перила, и сердце забилось в бешеном ритме. Я вспомнила, как мой самолёт падал, как я прыгала с парашютом под обстрелом, как немцы нашли меня в лесу. Я отшатнулась и прижалась спиной к стене.
Кирилл был рядом. Он взял меня за руку и сказал:
— Ты справишься, Маша. Посмотри на меня, а не на землю. Я рядом.
Я посмотрела в его глаза, и страх отступил. Я сделала глубокий вдох, потом ещё один. Вместе мы стояли на площадке, и я постепенно привыкала к этому ощущению — быть высоко, но в безопасности.
Курсанты относились ко мне по-разному. Некоторые, особенно те, кто воевал, уважали меня, знали о моих боевых вылетах. Другие, новички, смотрели на меня с любопытством — молодая женщина в форме, с седой прядью, с орденом Красной Звезды на груди. Я видела их взгляды, иногда сомневающиеся, иногда насмешливые. Однажды один из них, высокий парень с наглым лицом, спросил прямо на занятии:
— Товарищ инструктор, а вы вообще сами летали? Или только в книжках?
В аудитории засмеялись. Я подошла к нему вплотную и сказала тихо, но так, чтобы слышали все:
— Я сбила семь «мессершмиттов», прошла плен в Маутхаузене, и я вернулась, чтобы учить таких, как ты. Если хочешь проверить — выходи на учебный полигон, я покажу тебе, как управлять самолётом даже с повреждённым крылом.
Он побледнел и опустил глаза. После занятия он подошёл ко мне и извинился.
— Простите, я не знал, — сказал он.
— Теперь знаешь, — ответила я. — Учись, и ты сможешь стать настоящим лётчиком.
С Кириллом у нас было больше времени, чем на фронте. Мы ходили в кино, на прогулки в парк Горького, ездили на реку. Иногда я просыпалась ночью от кошмаров, но он был рядом, и его голос успокаивал меня. Мы научились обсуждать прошлое, не боясь боли. Я рассказывала ему о своих допросах, о том, как я прятала документы, о Ядвиге, о смерти, которая бродила рядом каждый день. Он слушал, сжимая мою руку, и не перебивал. А потом мы говорили о будущем — о детях, о доме, о мире, который мы строим.
Однажды, зимой сорок шестого, я сидела на кухне, пила горячий чай и смотрела на падающий снег. Кирилл вошёл с работы, скинул шинель и сел рядом.
— Маша, — сказал он, — я получил приглашение на встречу ветеранов нашего полка. Едут и другие — Катя, Петров, несколько ребят. Я хотел бы поехать. И хочу, чтобы ты поехала со мной.
— Встреча? — переспросила я. — Через столько лет?
— Да. Мы должны увидеться. Это поможет нам закрыть главу войны.
Я согласилась.
Встреча состоялась в Ленинграде, в Доме офицеров. Мы приехали поездом, и Катя встретила нас на вокзале. Мы обнялись, плакали и смеялись одновременно. Она изменилась — стала старше, в глазах появились морщинки, но улыбка осталась прежней.
— Белка, — сказала она. — Ты жива! Ты не представляешь, как я рада!
— Катя, ты такая же болтушка, — ответила я, смеясь.
За ужином мы вспоминали вылеты, падения, победы. Кто-то рассказывал о своих семьях, кто-то плакал о погибших. Подполковник Петров, поседевший и с тростью, поднял тост за тех, кто не вернулся.
— Мы выиграли войну, — сказал он. — Но мы никогда не забудем тех, кто отдал за это жизнь. И мы не забудем друг друга.
Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Я сидела рядом с Кириллом, держа его за руку, и понимала, что эта встреча — важный шаг в исцелении. Мы делились болью, и она становилась легче.
На следующий день мы пошли на Пискарёвское кладбище. Там, среди тысяч могил, я стояла и думала о том, как много жизней унесла война. Я вспомнила своих погибших товарищей, лётчиков, которые не дожили до этого дня. Я положила цветы на братскую могилу и прошептала:
— Спите спокойно. Мы выжили. Мы будем жить за всех вас.
Возвращаясь в Москву, я чувствовала, как внутри меня заживает ещё одна рана. Я не забыла войну, но я научилась жить с ней. И я знала, что небо, которое я так ненавидела и любила, теперь будет моим миром, моим домом, моей свободой.