Ледяное небо

Через месяц меня выписали из госпиталя. Я ещё хромала, но могла ходить самостоятельно. Кирилл добился разрешения на сопровождение меня до Москвы — его временно откомандировали в штаб, и мы получили билеты на поезд до столицы.

Дорога была долгой — почти неделя. Мы ехали в общем вагоне, среди солдат, стариков, детей, которые возвращались домой. Поезд был переполнен, пахло потом, махоркой, щами из общих котлов. Но я не замечала неудобств. Я смотрела в окно на поля, леса, деревушки, которые мелькали за стеклом, и не могла поверить, что всё это — мирное. Никаких бомбёжек, никаких обстрелов. Только зелень, только небо, только солнце.

Кирилл сидел рядом, обнимал меня за плечи, иногда целовал в висок. Мы почти не говорили — слова были лишними. Но однажды, когда поезд остановился на какой-то станции, он сказал:

— Ты знаешь, я думал, что никогда не увижу тебя такой. Живой, счастливой. В своих кошмарах я представлял, как ты в лагере, как ты страдаешь, и я ничего не могу сделать. А теперь ты здесь, ты со мной, и я боюсь, что это сон.

Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони.

— Это не сон, — сказала я. — Посмотри на меня. Я настоящая. Я жива. Мы оба живы.

Он прижался лбом к моему лбу, и мы замерли на мгновение, слушая, как стучат колёса.

На одной из остановок к нам подошла женщина с ребёнком на руках. Мальчишка был лет пяти, с большими карими глазами. Он смотрел на меня с любопытством.

— Тётя, — спросил он, — ты солдат?

Я улыбнулась.

— Нет, я лётчик.

— Лётчик? — его глаза загорелись. — Ты на самолёте летала?

— Летала, — кивнула я. — И ещё буду летать.

Женщина извинилась, сказала, что мальчик мечтает о небе. Я достала из кармана маленький значок — красную звезду — и отдала ему.

— Держи, — сказала я. — Когда вырастешь, тоже станешь лётчиком.

Он сжал значок в кулаке и побежал к матери. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как в груди разливается тепло. Война закончилась, и у этих детей будет детство, будет мир, будет будущее.

В Москву мы прибыли в конце июня. Город встречал нас праздничными флагами, цветами и улыбками. Люди танцевали на улицах, обнимались, смеялись. Я стояла на перроне, держа Кирилла за руку, и не могла надышаться воздухом свободы.

Дом родителей я узнала издалека — тот же забор, та же калитка, те же яблони во дворе. Мама уже стояла на крыльце, прикрывая глаза от солнца. Когда она увидела меня, она замерла, а потом бросилась бежать, забыв про возраст и про свою больную ногу.

— Машенька! — закричала она. — Машенька, моя девочка!

Я упала в её объятия, чувствуя, как её руки, худые, тёплые, прижимают меня к себе. Мы плакали обе, не стесняясь слёз. Отец вышел из дома, остановился в дверях, и я видела, как он смахивает слезу рукавом гимнастёрки. Он не был сентиментальным, но в тот момент он не смог сдержаться.

— Заходи, — сказал он голосом, который дрожал. — Заходите оба. Я ждал вас.

За ужином мама накрыла стол, хотя карточки ещё не отменили. Она достала банку тушёнки, хлеб, даже кусочек масла. Мы сидели, пили чай и говорили. Отец расспрашивал о войне, о вылетах, о плене. Я рассказывала урывками, опуская самые страшные детали, но он смотрел на меня и понимал больше, чем я говорила.

— Ты сильная, — сказал он, когда мы остались вдвоём на кухне. — Сильнее меня. Я не знал, что моя дочь может пройти через такое и выжить.

— Я хотела жить, папа, — ответила я. — Ради вас, ради мамы, ради Кирилла.

Он кивнул, крепко сжал мою руку и вышел.