Глава 17. Кирилл
Я вылетел в Будапешт через день после получения того письма.
Март сорок четвёртого был холодным и сырым. Война катилась на запад, наши войска уже подходили к границам Венгрии, но город всё ещё был в руках немцев. Я знал, что рискую жизнью, но мне было всё равно. Единственное, что имело значение — найти её.
Я пересёк линию фронта на трофейном «Шторьхе», маленьком разведывательном самолёте, который немцы использовали для связи. Летел низко, прячась в облаках. Приземлился в лесу в двадцати километрах от города, оставил самолёт под маскировочной сеткой и пошёл пешком.
В Будапеште я связался с подпольщиками. Это было опасно — город кишел гестапо, венгерскими фашистами и шпионами. Но у меня были явки, полученные от разведки. Я нашёл связного, который обещал помочь.
— Русская лётчица? — переспросил он, когда я описал Машу. — Светловолосая, молодая, с серыми глазами? Да, я слышал о ней. Её держали в тюрьме гестапо на улице Андраши. Но её перевезли ещё две недели назад.
— Куда? — спросил я, чувствуя, как сердце ухает вниз.
— Не знаю, — пожал он плечами. — Мы пытались выяснить, но все следы ведут в никуда. Возможно, в Австрию, возможно, в Германию. А может, её уже нет в живых.
Я сжал кулаки.
— Мне нужно попасть в ту тюрьму. Может быть, там остались документы, записи.
Он покачал головой.
— Это безумие. Там теперь штаб СС. Они всех перевешали, кто что-то знал. Но если ты хочешь рискнуть, я могу провести тебя через подземный ход.
Я согласился. Мы пробирались через катакомбы под городом несколько часов. Я слышал, как над головой грохочут сапоги немцев, как лают собаки. Сердце колотилось, но я шёл вперёд.
Когда мы выбрались в подвал тюрьмы, я увидел пустые камеры. Следы пыток, грязь, запах смерти. Я прошёл по коридорам, заглядывая в каждую клетку. Ничего. Только истлевшие документы, которые немцы не успели сжечь.
Я нашёл регистрационную книгу. Пролистал страницы — фамилии, даты, отметки о пересылке. И на одной из страниц я увидел её: «Иванова Мария, старший лейтенант, лётчица. Переведена в Маутхаузен».
Маутхаузен. Один из самых страшных концлагерей в Австрии. Если она там…
— Когда её перевели? — спросил я связного.
— Две недели назад, — сказал он. — Транспорт ушёл на запад. Сейчас там идут бои, и никто не знает, жив ли этот лагерь ещё.
Я выбежал на улицу. Нужно было срочно возвращаться, лететь в Австрию. Но на улице меня ждала засада — немцы. Видимо, подпольщик был выдан.
Я отстреливался, убегая через переулки. Меня ранили в плечо, но я добрался до леса, до самолёта. Взлетел, уходя от погони, и взял курс на базу.
Я вернулся разбитый. Ранение было пустяковым, но внутри меня всё рухнуло. Она была в Маутхаузене, в аду, а я ничего не мог сделать. Я не знал, жив ли ещё тот лагерь, не знал, есть ли шанс её освободить.
Сергей ждал меня на аэродроме. Когда он увидел моё лицо, он всё понял.
— Не нашли? — спросил он.
— Нашёл след, — сказал я. — Она была в Будапеште, но её перевели в Маутхаузен. Две недели назад.
Он побледнел.
— Маутхаузен… — прошептал он. — Это же смерть.
— Я знаю, — ответил я. — Но я всё равно попытаюсь. Я достану документы, свяжусь с подпольем в Австрии. Должен быть способ.
Сергей смотрел на меня, и я видел в его глазах сомнение.
— Кирилл, война заканчивается. Наши войска уже подходят к границам Германии. Может быть, лучше подождать, дождаться освобождения?
Я покачал головой.
— Нет. Если она там, каждая минута на счету. Я не могу ждать.
Он вздохнул.
— Тогда иди. Я буду держать связь. Если что-то узнаю, сообщу.
Прошла неделя. Я пытался связаться с австрийским подпольем, но связь была плохой. Никто не знал, что происходит в Маутхаузене. Лагерь был отрезан от мира, и только слухи доходили до нас — о массовых казнях, о голоде, о смерти.
Я не спал. Я перестал вылетать на задания — меня отстранили, потому что я был опасен для себя и для других. Я сидел в землянке и смотрел на шарф, вспоминая её лицо, её голос, её тепло.
В один из дней я решил, что больше не могу ждать. Я пойду пешком, через фронт, через горы, но доберусь до Маутхаузена. Я сделаю всё, чтобы спасти её.
Я собрал вещи, взял оружие, провизию и вышел в ночь. Но не прошёл и километра, как меня остановил патруль. Меня вернули на базу и посадили под арест.
— Ты с ума сошёл, — сказал мне подполковник Петров. — Если ты уйдёшь, это будет дезертирство. Тебя расстреляют.
— Мне всё равно, — ответил я. — Она там, одна, среди врагов. Я должен быть с ней.
— Ты нужен здесь, — сказал он. — И ты нужен ей живым. Если ты погибнешь, кто её спасёт?
Я замолчал. Он был прав. Я не имел права умирать, пока она жива.
Я вернулся в землянку и сел ждать. Ждать, когда придёт весть.
И она пришла. Через три дня.
Катя Смирнова вбежала в мою землянку с криком:
— Кирилл! Кирилл, новости! Маша жива! Её освободили!
Я вскочил, не веря своим ушам.
— Что? Где? Как?
— Наши войска взяли Маутхаузен, — сказала она. — Там были тысячи пленных, и среди них она. Она жива, она в госпитале, она ждёт тебя.
Я не помнил, как выбежал из землянки. Я бежал к штабу, к радисту, к карте. Мне нужно было попасть туда, немедленно.
Генерал-полковник Иванов стоял у карты, и когда я вбежал, он обернулся.
— Ты слышал? — спросил он.
— Да, — выдохнул я. — Я хочу к ней.
Он кивнул.
— Я дам тебе самолёт. Лети. Она ждёт тебя. Она спрашивала о тебе.
Я не стал ждать. Через час я уже был в воздухе, направляясь на запад, в освобождённый Маутхаузен.
Я нашёл её в госпитале — в палате, залитой солнцем. Она сидела на кровати, бледная, худая, но живая. На её лице были следы пыток, но глаза были теми же — серыми, глубокими, полными жизни.
— Кирилл, — прошептала она, когда я вошёл.
Я подошёл к ней, упал на колени, обнял её.
— Ты жива, — сказал я, и слёзы потекли по моим щекам. — Ты жива.
Она обняла меня в ответ, прижимаясь к груди.
— Я знала, что ты найдёшь меня, — прошептала она. — Я ждала тебя.
Мы сидели так долго, не говоря ни слова. Война закончилась для нас в этот момент. Всё остальное не имело значения.
Только она. Только мы.