Имириалис.Перерождение.

До праздника Зимней Ночи оставалась неделя. Та самая неделя, когда солнце прячется, а на его место выходит луна, и весь Лилиас начинает готовиться так, будто от этого зависит их следующая жизнь. Говорят, это случается только здесь, в Алюсии. В других странах солнце встаёт как обычно. Но не у нас.

У нас, простолюдинов, не было магического электричества. Оно — для купцов, для знати, для домов ближе к центру, где фонари горят без огня, а батареи греют без дров. А у нас — свечи. Жировые, сальные, которые чадят и дают света ровно столько, чтобы не споткнуться о лавку. Но без них никак. Особенно в неделю, когда солнце не встаёт.

Есть такое поверье: богиня смотрит за жителями в эти дни. Смотрит внимательно. Запоминает. И тот, кто лучше всех подготовится к празднику, получит от неё подарок в следующей жизни. Удачу. Хороший род. Достаток. Может, даже магический дар, который не выжжет изнутри.

Смешно. Я слишком хорошо знала богиню, чтобы верить в такие сказки. Но молчала. Кому тут интересно моё мнение?

Первый день был самым кровавым. Мужчины вернулись с охоты затемно — притащили туши. Олень, два кабана, связка зайцев. Отец и братья грязные, уставшие, но довольные: мяса хватит на всю зиму, если правильно засолить. Их добычу вывалили прямо во дворе, у сарая, и началась работа.

Я помогала таскать вёдра с горячей водой. Мужчины разделывали животных. Кровь на снегу, пар от внутренностей, тяжёлый запах жира и железа. Отец орудовал ножом так спокойно, будто всю жизнь только этим и занимался. Может, так и было. Я не спрашивала.

Жир собирали в отдельные котлы. Из него девочки и женщины варили свечи — первое и самое важное дело перед Зимней Ночью. Ведь именно свечи будут гореть всю ту неделю, пока солнце не встаёт. От них зависит свет в доме. От света — настроение богини.

Я тоже варила. Ну как варила — стояла у котла и мешала, пока руки не немели. Жир кипел, брызгался, обжигал запястья. Воняло так, что в горле першило. Но Лив сказала: не нюхай, мешай. Я и мешала. В котёл добавляли фитили из скрученных ниток, макали и вынимали, макали и вынимали — пока не нарастал ровный белый слой. Готовые свечи раскладывали на досках — остывать.

Мужчины тем временем солили мясо. Соль в Лилиасе дорогая. Но перед Зимней Ночью тратили не жалея. Натирали каждый кусок, укладывали в бочки, пересыпали травами. Часть мяса пускали на сушку — тонкие полосы развешивали в холодной кладовке, где гулял сквозняк. Коптильни у нас не было, поэтому обходились так.

Кожу сняли аккуратно — отец гордился, что никогда не портит шкуру. Её отнесут кожевникам. Те выделывают, и часть отдают обратно. Из этой части потом сделают обувь, сумки. Шерсть тоже собрали, отмыли в ледяной воде и отложили в мешки. Её тоже отдадут — прядильщикам. А часть заберут себе. На зимнюю одежду. В конце концов, у нас свои швеи: Лив и Сая работали в мастерской и могли шить дома. Это экономило деньги. Экономия в семье была не просто привычкой — законом.

На второй день варили мыло. Я снова у котла. Зола, жир, травы — всё кипело, булькало, застывало в формах. Потом шампунь. Самый простой. От него волосы скрипели, как сухая тряпка. Но чистые. Никто не жаловался.

На третий день драили дом. Вот тут начался ад. Потому что если богиня смотрит, значит, всё должно блестеть. Мы вымывали полы, стены, окна, лавки, печь. Даже потолок тёрли. У меня спина отваливалась к вечеру так, что я не могла разогнуться. Мать ходила и проверяла каждую щель пальцем. Если находила грязь — била.

— Богиня любит чистоту, — повторяла она, и в голосе было что-то фанатичное. — Хочешь подарок в следующей жизни? Заслужи.

Я хотела спросить: а если я не хочу следующей жизни? Если я эту-то еле тяну? Но молчала. Спрашивать — только хуже.

На четвёртый день дошивали одежду. Лив и Сая сидели у окна, ловя скудный зимний свет, и строчили. Иголки мелькали. Ткань шуршала. Они шили новую одежду для отца, для матери, для мальчишек. Или латали старую: прорехи, дырки, отпоротые рукава. Всё для семьи. Всё чтобы к празднику выглядеть прилично. Богиня любит опрятных.

Для меня они не шили ничего. Ни разу.

Моя одежда — то, что оставалось после старших. Ношеное до дыр, перелатанное сотню раз, не по размеру. Если рубаха рвалась на локте, мне просто кидали иголку и обрывок ниток: сама справишься. Я и справлялась. Сидела в углу, сжавшись в комок, и зашивала расползающиеся швы. Пальцы колола до крови, но научилась шить хотя бы криво, хотя бы как попало. Зато сама. Зато никого не просила.

К вечеру, когда шитьё заканчивалось и все выдыхали, у меня начиналась другая работа. Корзинки. Зимой дети обычно бездельничали — мальчишки бегали по сугробам, играли в снежки, резались в карты при свете лучины. Но я не «обычно». Я садилась в угол с кучей ивовых прутьев и плела. Одну за другой. Маленькие, большие, для яиц, для хлеба, для белья. Их продадут на рынке перед праздником. Копейка в дом. Моя копейка.

Никто меня не заставлял. Вернее, заставляли, но не приказом — приказ даже не требовался. Просто если я не сплету, никто не сплетёт. И тогда не будет денег. И тогда зачем меня вообще кормить?

Я плела. Руки двигались сами, привычно сгибая прутья. Мысли уплывали далеко. В прошлые жизни. В те, где я была дочерью принца и не знала, что такое прутья. В те, где я сама отдавала приказы. В дни когда я была бедной, но счастливой. В те, где я умирала раньше, чем успевала хоть что-то сделать.

— Лурис, — шептала я, затягивая узел, — тебе весело? Ты смотришь? Нравится спектакль?

Богиня молчала. Она всегда молчала, когда я спрашивала всерьёз.

На пятый день солили остатки овощей. Засол — дело тонкое. Рассол, специи, банки. Я резала пальцы, но продолжала. Лив только цыкала, глядя на мои руки. Сая молчала. Мальчишки носились по двору и не помогали — мужская работа закончена, теперь можно отдыхать.

На шестой день всё проверяли заново. Свечи лежали ровными рядами. Мясо в бочках. Шкуры сданы. Шерсть поделена. Мыло и шампунь застыли. Одежда зашита. Дом блестит. И усталость, которую копили всю неделю, выползла наружу, как плесень из сырого угла.

Сая сидела у печи, уронив голову на руки. Она была бледнее обычного, под глазами залегли серые тени. В отличие от Лив, Сая никогда не жаловалась — просто работала молча, стиснув зубы. Но сегодня даже её терпение треснуло.

— Я устала, — сказала она тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. Потом громче, с надрывом: — Мама, я устала. Каждый год одно и то же. Мы пашем как проклятые, драим, скребём, режем пальцы, варим это дурацкое мыло. И ради чего? Ради дурацкого праздника? Кому он нужен?

Мачеха, склонившаяся над котлом, выпрямилась. Медленно. Слишком медленно. В кухне повисла тишина. Даже мальчишки, резавшиеся в углу в карты, затихли. Лив оторвалась от зеркальца и уставилась на сестру с любопытством — мол, ну-ну, давай, продолжай.

Я молчала. Это был не мой разговор. Но что-то внутри меня зашевелилось — старое, надменное, из тех жизней, где я была кем-то и знала ответы на все вопросы. И прежде чем я успела прикусить язык, слова уже сорвались. Опять.

— Этот «дурацкий праздник», — мой голос прозвучал ровно, слишком ровно для восьмилетней девчонки, — установлен после проклятия, Первый король-дракон, тот самый, в честь которого назван Лилиас, был влюблён в магичку. У неё получалась только магия льда — никакая другая у нее не получалась. Лёд и только. И она любила его. А он, как это часто бывает с драконами, был горд и неосторожен. Обидел её. Сильно. И она, то ли в гневе, то ли в отчаянии, то ли в последней попытке достучаться до него, наложила проклятие. Зимняя Ночь. Неделя, когда солнце уходит и его место занимает только она — луна. Чтобы люди помнили. Чтобы поклонялись богам. Чтобы становились чище. Потому что она — ночь, а он — день, и теперь они навсегда разлучены, как он того и хотел, но раз в году их история возвращается. И мы теперь повторяем это каждый год. Вот зачем мы «пашем».

Повисла пауза. Я почувствовала, как воздух в комнате стал гуще. Мачеха медленно обернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то новое — не привычное раздражение, а удивление пополам с подозрением.

— Мири, — сказала она, и от этого сокращения у меня внутри что-то скрутилось. Так меня никто никогда не называл. — Откуда ты это знаешь?

Сердце ёкнуло. Проклятье. Проклятье. Я слишком расслабилась. Слишком привыкла помнить то, чего не должна знать восьмилетняя оборванка из бедного квартала. Надо было срочно выкручиваться. Лицо — спокойное. Голос — ровный. Никакой паники.

— Слышала в прошлом году от уличных торговок, — я пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более равнодушной. — Они у рынка болтали. Я запомнила.

Мачеха сверлила меня взглядом ещё секунду. Две. Три. Потом хмыкнула.

— Торговки, значит, — она отвернулась обратно к котлу. — Меньше слушай, больше работай.

Я выдохнула. Едва заметно. Сая больше не жаловалась — то ли обиделась, что я ответила вместо матери, то ли просто выдохлась. Лив потеряла интерес и вернулась к своему отражению. Мальчишки снова загалдели над картами.

А я сидела в углу, сжимая в руках недоплетённую корзинку, и думала о том, как близко подошла к краю. Ещё один такой прокол — и начнут задавать вопросы. А вопросы мне не нужны.

— Мири, — прошептала я себе под нос, пробуя слово на вкус. Странно. Сокращение от имени, которое мне даже не принадлежит. От имени, которое дала забытая богиня.

Лурис, тебе смешно?

В печи треснуло полено. Я отложила корзинку и пошла за тряпкой.

На седьмой день — канун Зимней Ночи — должны были зажечь первые свечи. И вот тогда, говорили, богиня спускается ближе всего к земле.

Я ждала этого дня каждый год. Не потому что верила в подарок.

Просто в глубине души надеялась: если Лурис и правда спустится, я наконец смогу спросить.

Зачем. Зачем всё это. Зачем сотни жизней, сотни смертей, и ни одной после шестнадцати. Зачем имя Имириалис «Новая жизнь», если жить не дают.

Но это будет завтра.

А пока я плела корзинки, сумки и думала, что, наверное, у богини просто странное чувство юмора.