Наказание
Прошла неделя. А может, и больше. Дни слиплись в один бесконечный холодный ком. Зима в Лилиасе — не самая холодная, но в нашем деревянном доме она пробирала до костей. Ветер находил каждую щель. Окна затягивало ледяной коркой изнутри. По утрам вода в ведре схватывалась тонкой плёнкой льда, и приходилось разбивать её ладонью, прежде чем умыться.
В то утро меня разбудили не петухи и не привычная темнота. Меня разбудил ор.
— Ты почему не почистила дорожки?! — голос матери, которую я всё никак не могла называть матерью даже в мыслях, ввинтился в уши раньше, чем я успела открыть глаза.
Я села на своём тюфяке. В голове мутно, тело ломило. Холодно. Всегда холодно.
— На заднем дворе снегу по колено! Очередь наша! Ты чем думала, дрянь такая?
Я не думала. Точнее, думала, но не об этом. Очередь на очистку территории сзади дома действительно существовала. Жильцы многоквартирного дома договорились дежурить по очереди. Там, на заднем дворе, стояли лавочки и тянулись верёвки для белья. Летом это место кипело жизнью. Зимой — заметало снегом. И сейчас была наша очередь.
Только вот я не знала. Мне никто не сказал.
— Это должны были сделать Лив или Сая, — прошептала я, но мать уже замахнулась. Я пригнулась привычно, машинально. Удар пришёлся по плечу.
— Не смей перечить! Одевайся — и на двор! Пока всё не вычистишь, ни крошки не получишь.
Я натянула всё, что было. Два слоя тряпья, дырявые варежки, старые сапоги, из которых давно выросли пальцы старшей сестры. Мои пальцы в них мёрзли мгновенно. Взяла деревянную лопату, что стояла у двери. Тяжёлую. Слишком большую для моих восьмилетних рук.
На заднем дворе и правда было снегу по колено. И лавочки, и верёвки — всё утонуло под белым одеялом. Красиво. Если бы я могла, я бы просто стояла и смотрела. Но я не могла. Надо было чистить.
Я принялась скрести лопатой по мёрзлой земле. Снег тяжёлый, мокрый. После первых десяти движений спина заныла, ладони загорелись даже сквозь варежки. Дорожки были длинные. От крыльца до лавочек, от лавочек до верёвок, от верёвок до сарая, где хранился всякий хлам.
И никто из них не вышел помочь.
Я чистила и думала. Злилась. Не на мачеху — она мне никто. На Лив и Саю. Они знали про очередь. Знали и молчали. А теперь я, самая младшая, самая тощая, отгребаю снег, пока они сидят в тепле. А вечером мачеха ещё и похвалит их — скажет, что они правильно сделали, что не пошли. Нечего белоручкам спину гнуть.
К полудню я расчистила дорожки. Рук не чувствовала. Ноги промокли насквозь. Нос раскраснелся, слёзы текли от ветра. Но работа была сделана.
Я вернулась в дом. На меня даже не посмотрели. Сая что-то шила в углу. Лив красила губы перед старым зеркалом. Мальчишки галдели за столом. Мать мешала в котле рагу. Никто не спросил, замёрзла ли я. Никто не подвинулся, чтобы дать место у печи.
Я села в углу, обхватила колени и просто дышала. Восемь лет. Осталось ещё восемь.
— Ничего, Лурис, — прошептала я одними губами. — Я всё равно доживу. Назло тебе. Назло им.
В печи треснуло полено. За окном снова пошёл снег. А я сидела и считала про себя годы, жизни, смерти. И улыбалась. Потому что если я чему и научилась за сотни жизней — так это терпеть.
Я сидела в углу, отогревая руки у печи, когда надо мной нависла тень. Лив.
Она не просто подошла — она изучала меня взглядом, от которого всегда становилось не по себе. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Так смотрят на вещь, которая валяется не на своём месте. Или на насекомое перед тем, как раздавить.
— Что? — спросила я тихо. Можно было промолчать, но молчать с Лив — только хуже. Она бесилась, когда её игнорируют.
— Что-что... — передразнила она, скривив губы. — Сидишь тут. Грязная. Тощая. Волосы свои распустила, как будто ты леди какая. Ты вообще за ними ухаживаешь? Или думаешь, если белые, и так красиво?
Я не думала, что красиво. Я вообще о волосах не думала. Они просто были. Длинные, почти до пояса. Да, спутанные. Да, нечёсаные, потому что гребень в доме был один на всех, и его вечно прятала Сая. Я пыталась руками их расчесывать, но это мало помогало.
— Смотреть противно, — Лив обошла меня по кругу. — И зачем малявке такие патлы? Только мешаются. Под ногами путаются небось. И печная сажа в них вечно.
Она бормотала это скорее себе под нос, чем мне. Как всегда. Лив вообще любила говорить сама с собой — так ей было проще. Можно не ждать ответа. Можно не слышать возражений.
Я промолчала. Знала: любое слово сейчас — спичка в сухой траве.
— Сейчас исправим, — вдруг сказала она громко и решительно. И ухмыльнулась. — Сая, дай ножницы.
Сая оторвалась от шитья. В её глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. Не сочувствие. Просто интерес: что будет.
Ножницы легли Лив в ладонь. Я дёрнулась встать, но она уже схватила меня за плечо. Пальцы цепкие, крепкие — не вырвешься.
— Сиди смирно, — процедила она. — Будет тебе причёска как у приличных девушек.
И начала резать.
Не больно. Но страшно. Я слышала, как хрустят пряди. Чувствовала, как голова становится легче, как чужие пальцы перебирают мои волосы, оттягивают, кромсают. Белые нити падали на пол. На мои колени. На тряпку, которой я мыла пол всего час назад.
Сая засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Подхватили братья — кажется, что они младшие вроде. Даже мачеха, которая ворочала угли в печи, обернулась и хмыкнула.
— Так-то лучше, — бросила она. — А то ходила как пугало. Совсем себя запустила. Лив правильно сделала.
Я не плакала. Не кричала. Просто сидела и смотрела на белые пряди, что устилали пол вокруг меня, словно выпавший снег. Снег, который я только что чистила на заднем дворе. Снег, который, оказывается, был у меня на голове. Мой снег. Моя единственная странность, которая хоть как-то нравилась мне самой.
— Готово, — Лив отступила, довольно разглядывая свою работу. — Теперь хотя бы на человека похожа. До плеч, не больше. И не распускай больше. Собери в хвост, или косу, или что хочешь. А то опять засалятся.
Она бросила ножницы на стол и пошла к своему осколку зеркала — поправлять губы. Будто ничего не случилось. Для неё так и было — ничего.
Я подняла руку и потрогала то, что осталось. Концы неровные. Где-то короче, где-то длиннее. До плеч. Как у мальчишки, которых угнали на охоту. Отец и братья ушли в лес с утра — повезло, сегодня у них был выходной. И охота как раз к празднику Зимней Ночи. Вернутся, наверное, как раз к нему. С добычей. С шумом. С требованиями есть и греть.
А я осталась здесь. С обрезанными волосами и грудой белых нитей на полу.
— Подмети, — бросила мать, кивнув на пряди. — Нечего разводить грязь.
Я встала и пошла за веником.
А про себя думала: это всего лишь волосы. Они отрастут. Если я доживу.
— Лурис, — прошептала я, собирая пряди с пола, — ты там не заскучала? Видишь, какая у меня веселая жизнь?
В печи треснуло полено. За окном ветер гонял колючий снег. А я улыбалась. Потому что если я чему и научилась — так это хоронить боль глубоко-глубоко. До следующей жизни.