Имириалис.Перерождение.

Утро началось для меня привычным криком. Подготовка к свадьбе Саи шла полным ходом. Помните, я рассказывала про неделю Зимней Ночи? Отмыть, начистить, выскрести? Так вот — это были цветочки. Месяц подготовки невесты — вот где настоящие ягодки.

Приданое. Без него нельзя. И собирали его все члены семьи. Каждый вносил свою долю. Деньгами. Вещами. Украшениями. Можно заменить одеждой или ручной работой — это тоже считалось. Приданое — это гарантия для невесты. Её защита на случай любых ситуаций. Вернуться в родительский дом после замужества она уже не может. Такая традиция. Понятное дело, семья не бросит своего ребёнка, но традиция есть закон, и его соблюдают. А приданое остаётся при ней навсегда. Ну или зная Саю. Она потратит это быстро.

Сколько именно нужно денег, я не знала. Да и неинтересно было. Знала только, что суммы у всех разные. Кто-то больше даёт, кто-то меньше. Кто-то — одежду или украшения, как я.

Меня заставили плести украшения и одежду. Оказалось, у меня талант.

Не к шитью — к плетению. Из ниток, из шерсти, из тонких верёвочек — украшения. Красивые. Интересные. Пальцы помнили то, чего в этой жизни ещё не делали. Я сплела крохотный чепчик для будущего ребёнка Саи — ажурный, мягкий, в несколько рядов. Плела подвески. Плела тонкую шаль-паутинку из шерсти, что греет даже в мороз. Руки двигались сами, и выходило хорошо. Слишком хорошо.

Лив бесилась.

Она сидела напротив и шила платье для Саи. Вернее, два платья — для венчания и для дома. И ещё тунику посвободнее, чтобы скрыть живот. Не принято выходить замуж беременной, вот и приходилось делать складки и сборки. Лив строчила, кривила губы и зыркала на меня. Её пальцы умели шить, но вышивать или плести что-то тонкое — нет. Не давалось. А у меня — выходило. И это жгло её сильнее, чем ее обида на сестру.

— Подумаешь, узелки вязать, — фыркала она. — Тоже мне, мастерица.

Но мачеха видела. И заставляла меня плести ещё и ещё. Больше украшений. Больше подвесок. Пусть гостьи завидуют. Хвалила ли она меня? Нет. Только ругалась. То нитка не та, то узел слабый, то слишком медленно.

А потом подошла и сказала — буднично так, как о погоде:

— Деньги, что заработала, тоже пойдут в приданое. Это традиция. Каждый даёт часть. Ты себе еще заработаешь. Кушать захочешь заработаешь.

Я отдала всё.

Не часть. Всё. Те монеты, что копила на корзинках, что прятала под тюфяком — вытрясли до последней медной. Под просьбой, которая приказ. Традиция. Семья помогает невесте.

Я сидела в углу и смотрела в пустой узелок. Десять золотых — где-то там, за горизонтом. А мои жалкие серебряные — теперь у Саи в сундуке. И никто не спросил. Никто не оставил ни монетки.

Внутри что-то закипало. Но я молчала.

Зато я злорадствовала. По-тихому. Внутри себя.

Лив заставляли шить. И не просто шить — перешивать. Сая росла вширь, живот стал большим, и туники приходилось делать свободнее. Скоро родит. Когда — я не знала точно, но по виду было ясно: скоро. Сая стала большой, тяжёлой, ходила медленно. А Лив корпела над тканью ночами, и лицо у неё было кислое. Платье для венчания делали с завышенной талией.

А ещё её жених. Младший брат того самого Маркуса. Ему шестнадцать. И он мягкотел. Не в смысле тела — в смысле характера. Тихоня. Маменькин сынок. Лив крутила им как хотела, но я-то видела: не такого мужа она хотела. И то, что она, старшая, выходит за младшего брата, пока Сая забирает старшего — это скребло её изнутри. А я смотрела и посмеивалась про себя.

За месяц подготовки я сплела столько украшений, что пальцы стёрлись до крови. Но я не жаловалась. Плетение отвлекало. От мыслей о магии. О десяти золотых. О чужом взгляде, который иногда мне всё ещё чудился на улице.

А ещё я думала о том, что будет после свадьбы.

Мачеха и Лив уедут ухаживать за Саей. В дом мужа. На месяц, а может, и на два — смотря как пройдут роды и как будет чувствовать себя ребёнок. Отец с мачехой уедут на саму свадьбу — это ещё сколько-то дней. А потом... потом тишина. Дом опустеет. Названые браться разбредутся на работу. Денег то не останется после свадьбы. И я останусь одна.

Я ждала этого. Считала дни.

А пока наступила Ночь Прощания. Время быстро пролетело.

Старая традиция. Все девушки от шести до восемнадцати лет едут в храм у реки. На окраине города, полдня пути. Там разводят костёр, плетут венки, распускают волосы. Невеста благословляет девушек на хорошее замужество, а они благословляют её. Потом каждая делает куклу — саму себя из соломы и ниток. И бросает в костёр.

У кого кукла сгорит без остатка — та выйдет замуж быстрее и счастливее всех. Это знак благословения богини. Брак будет счастливым. Плодородным.

Лив и Сая не хотели меня брать. Но не взять не могли. Традиция. Все девочки от шести до восемнадцати живущие в одном районе или доме обязаны присутствовать .

Я сидела в углу повозки и думала: а почему Лив вообще едет? Ей восемнадцать, скоро девятнадцать. Если не выйдет в этот раз, останется старой девой. Может, потому и торопится с младшим братцем. Наверное, боится, что кукла не сгорит.

Я усмехнулась про себя. Моя-то сгорит. Я не гадала — я знала. Богиня любит устраивать мне интересные испытания. И если Лурис решит посмеяться, то моя кукла, наверное, вспыхнет ярче всех. Или наоборот — не загорится вовсе.

Посмотрим.

<————————————————————————>

Повозка тряслась и скрипела. Больше двадцати девушек набились в неё, как сельди в бочку. Пыль, смех, запах полевых трав. Я сидела с краю, кутаясь в плащ. Солнце припекало, но ветер был ещё прохладный. Ехали долго — полдня.

К храму у реки прибыли к вечеру. Место красивое: старые ивы, вода блестит, на берегу — каменный алтарь, а перед ним выложенный круг для костра. Девушки высыпались из повозки и сразу разбрелись по лугу — собирать сухую траву и цветы для кукол. Каждая себе.

Сая, конечно, сидела. Ей собирали молодые девушки — кажется, подружки. Бегали, хихикали, таскали ей пучки. Я смотрела и думала: кто-то из них явно не горит желанием, чтобы у Саи всё было хорошо.

Лив собирала траву отдельно. Я заметила — мокрая. С речного берега. Хмм. Как интересно. Мокрая трава в кукле — она ведь не загорится. Или будет шипеть и чадить. Чья кукла не сгорит — та замуж не выйдет. Подстава. Но кому? Сае? Или мне?

Я усмехнулась про себя. Ничего. Если моя кукла или Саина не загорятся — я сама их сожгу. Лишь бы они уже съехали.

Вот и вечер. Развели костёр. Девушки перекусили тем, что взяли с собой — хлеб, сыр, сушёные яблоки, сидр, сок. У меня был просто хлеб и вода. Носились вокруг Саи. Какая бы она ни была молчаливая и ни казалась невинной на людях — все и так видели, где её невинность. Живот уже не скроешь.

Началось благословение. Девушки по очереди опускались перед Саей на колени и читали молитву. Я стояла в стороне, но одну запомнила. Девушка с коричневыми волосами и светлыми глазами. Необычные глаза для бедной девочки. Она опустилась на колени, сложила руки и заговорила — тихо, но отчётливо:

— Богиня Лурис, молю, прошу, благослови подданных твоих. Ты — писательница наших судеб. Просим и молим — благослови эту чистую девушку и дитя её...

Я отвернулась. Лурис, значит. Писательница судеб. Ага.

Потом Сая должна была произнести ответную молитву. Благословить каждую девушку. Я не слушала. Девушек много — стояла очередь. Меня, скорее всего, никто благословлять не будет. Да я и не хотела.

Когда подошла моя очередь, я даже не двинулась с места.

— Мне не нужно благословение, — сказала ровно. — Я в это не верю.

Лив вспыхнула. Сая поджала губы. Они переглянулись — и вдруг Лив схватила меня за плечи. Больно. Пальцы впились в кожу.

— Надо, значит надо, счастье настигнет нас, ты должна это сделать. Это традиция! — процедила она и силой посадила меня на колени. Прямо в грязь.

Унизительно. Плечи горели. Я стиснула зубы и заставила себя не дёргаться. Меня заставили склонить голову перед Саей. Я пробормотала что-то — не молитву, просто слова. Сая наклонилась. Будто бы благословить.

И прошептала мне на ухо. Тихо. Так, чтобы никто не слышал.

— Мири, какое тебе счастье? Ты белая, как поганка. Грибочек, который я и другие топчут в лесу. Так и тебя затопчем. Ходишь со своим лицом надменным, смотришь свысока. Ещё твои глаза, волосы... Я думаю, тебя бросили, потому что твоя мать была потаскухой. Переспала с кем-то при деньгах, и он её выкинул. Тебя никто дома не хотел. Если бы за тебя не заплатили деньги, никто бы тебя не взял.

Я встала. Плечи болели. Скорее всего, будут синяки. Как и на коленях.

Ничего не сказала. Просто отошла в сторону. Злость бурлила во мне. Унижение жгло. Им без моего благоговения не станет пусто. Это не обязательно для всех. Только для тех кто хочет замуж.

Девушки выстроились в круг вокруг костра. Каждая держала свою куклу. Я тоже. Кривенькая, из сухой травы и ниток. Лив стояла напротив меня. В её руке была кукла — наверняка с мокрой травой внутри. Для кого? Она передает ее какой-то девушке. Да, мне уже все равно.

Я чувствовала злость.

Не обычную — ту, что кипятила меня, как воду в котелке на огне. Горячую. Она поднялась из груди, застелила взгляд, хлынула в пальцы. Я не двигалась. Просто стояла и смотрела на костёр. Кинула куклу. Огонь вдруг взревел. Вспыхнул выше человеческого роста. Золотое пламя рванулось к небу, загудело, затанцевало.

Девушки ахнули. А потом — радостный крик. Их куклы, брошенные в костёр, горели. Все. До одной. Даже те, что могли бы не загореться. Даже мокрая трава Лив. Всё сгорело дотла.

Все радовались. Смеялись. Поздравляли друг друга. А я стояла и смотрела на огонь. А потом перевела взгляд на Саю. Она глядела на меня — и в её глазах я увидела страх. Настоящий. Глубокий. Я смотрела на неё — и она видела убийственный взгляд.

На следующее утро мы вернулись домой. Сая притихла. Я тоже.

Я сидела в своём углу и думала о будущем. О деньгах. О магии. О том, как близко я подошла к тому, чтобы выдать себя.

И о том, что страх в глазах Саи был приятнее любой благодарности. Мои губы дрогнули в ухмылке.