Ведьма | Адель Шайбакова

Болеть — не самое приятное занятие, а болеть в декабре обидно вдвойне. Во-первых, вся та особая новогодняя атмосфера, которая бывает лишь раз в год, проходит мимо, а во-вторых, пропускаешь учебу, что перед сессией довольно чревато. Не то, чтобы я любила учиться, но из-за пропусков могли возникнуть проблемы с «автоматами», даже несмотря на справку. Да и материал пропускать не хотелось.

На больничном я находилась больше недели. Заболела во вторник, а вышла на учебу только в следующий четверг. Первые пару дней я просто лежала в кровати со слабостью, а потом как-то подозрительно быстро пошла на поправку. Возможно, из-за того, что усиленно лечилась, а возможно, из-за Адель. Говорят, что у влюбленных повышается иммунитет, хотя когда я написала об этом Адель, она занудно принялась мне объяснять, что в иммунологии нет такого понятия, иммунитет не падает и его не нужно поднимать. Об этом она рассказывала мне по телефону, когда я лежала в кровати и смотрела на догорающий зимний закат. Мне было все равно, что она говорит — просто нравилось слушать её голос.

Разговаривали мы часто. И постоянно переписывались. За какое-то короткое время Адель Шайбакова стала моей привычкой, и, болея, я почти все время думала о ней. Скучала. Представляла, как она снова меня целует. И очень хотела, чтобы она мне приснилась. Однако вместо Адель мне приснилась Прелесть, да еще и безумно реалистично! Мне снилось, что я пришла к Адель в гости в лучших своих туфлях, а Прелесть сделала злое дело и нагадила в эти туфли. Я так возмутилась, что проснулась от чувства негодования. И хотя на самом деле Прелесть мне ничего не сделала, в голове я для себя сделала галочку спрятать обувь, когда попаду к Адель в гости вновь. Вдруг сон вещий?

В начале следующей недели Адель улетела в Сочи на научную конференцию и должна была вернуться только в пятницу вечером. Она присылала мне фото холодного моря, которое зимой обретало какую-то особенную силу. Становилось встревоженным, дерзким, диким. Каким-то настоящим. И, казалось, оно готово было выплеснуться прямо из фото, которые присылала мне Адель. В ответ я тоже присылала ей фотографии — но не с морем, а с морозными закатами и с собой. Мои фото были откровенно провокационными — я знала, как подразнить её. Домашняя маечка со спущенной бретелькой, полупрозрачная сорочка, взятая у Ксю, короткие джинсовые шорты — оставалось лишь принять правильную позу на фото, а это я умела. Даже фото в полотенце после душа отправила, и после него Адель подозрительно долго мне не отвечала. Правда, потом сказала, что была занята — разговаривала с коллегами из другого города, но я обвинила её в том, что она пускала на меня слюни и милостиво разрешила ей сохранить мои фото и любоваться ими.

Это была моя маленькая месть. Я скучала по Адель и хотела, чтобы она скучала по мне еще сильнее.

Правда, без казусов не обошлось. Когда я фотографировала свои скрещенные ноги, закинутые на стену, в комнату вошел папа. Он не понял, чем я занимаюсь, и стал интересоваться, что со мной случилось — болят ноги?

— Просто кровообращение улучшаю, — соврала я. — Чтобы кровь лучше циркулировала, ноги надо закинуть куда-нибудь повыше.

— Тогда и мне надо, — задумчиво отозвался папа. Мы стали болтать, и когда мне пришло сообщение от Адель я тотчас с нетерпением схватила телефон. Папа заметил это и улыбнулся.

— Опять с Анатолием переписываешься? — довольно спросил он. Мой наивный папочка действительно считал, что я все время общаюсь с ним.

— Да, — не стала разочаровывать его я. — С Анатолием. С кем же еще?

— Привет ему от меня передай.

— Непременно! — отозвалась я передала привет от папы Адель, а та, кажется, не обрадовалась. Мой папа вызывал у Адель некоторые опасения, впрочем, и я сама думала о том, как бы их познакомить. Наверняка ведь папе не понравится, что я встречаюсь с человеком старше себя на восемь лет, да еще и с преподшей! Но ничего, прорвемся. Когда это Ведьмина не прорывалась?

Кроме того, как-то так вышло, что я часто переписывалась с Василиной. Возможно, она решила, что Настя из Аризоны знает какие-то особенные секреты соблазнения преподавателей, возможно, ей хотелось выговориться, но она частенько мне писала, а я отвечала. Сначала мне было интересно, что замышляет моя врагиня и какая она на самом деле, а потом... Потом я как-то втянулась. Отвечала ей, даже поддерживала. И в какой-то момент вдруг поняла для себя, что Василина Окладникова не просто мерзкая девица из моего детства, которая во всем пытается соперничать со мной. Она — простая девушка со своими проблемами и амбициями. Достоинствами и недостатками. Мечтами и страхами.

Это было так странно — осознавать, что тот, кого ты терпеть не мог, не просто раздражающая декорация в твоей жизни, но и живой человек. Такой же, как я. И когда до меня это дошло, я какое-то время просто сидела в кресле и смотрела в одну точку.

Нет, я не захотела стать ее лучшей подругой — мы были слишком для этого разными. Я не захотела простить ее за все, что она делала мне. И я не захотела отдать ей Адель, которая действительно слишком сильно запала ей в сердце.

Я просто осознала, что Василина — тоже человек. Не злой и не добрый. Обычный.

Я перестала ее демонизировать.

Я приняла ее, как бы странно это не звучало. Больше не думала о ней как о врагине номер один, даже несмотря на ее слова о Ксюше, из-за которых я и заварила эту кашу. И не хотела нарочно делать ей больно. Зачем? Оно ведь того не стоит. Пусть будет счастлива — и желательно, где-нибудь подальше от нас с Адель.

И когда я сделала это, почувствовала, что мне стало легче. Обида, злость, ненависть — это груз, который слишком сильно давит на душу. Я хотела освободиться от него.

Чем больше ненависти в сердце, тем меньше места остается любви. А я хотела любить Адель всем сердцем. Это казалось мне правильным.

Я действительно хотела быть с ней.

На учебу я вышла в четверг и тотчас с головой погрузилась в бурную студенческую жизнь. Близились зачеты и нужно было успеть сделать очень многое — контрольные, конспекты, рефераты... А вишенкой на этом торте жизни была курсовая, о которой мне даже думать было страшно.

С Адель мы встретились только в субботу и, что самое забавное, на потоковой лекции по математическим методам в экономике, по которому она должна была провести у нас зачет — Филипп Георгиевич так и не выздоровел. Кстати, мнения об Адель на нашем потоке разделились. Часть студентов считала её крутой преподшей, к тому же многие девчонки продолжали заглядываться на нее, что безумно бесило. А часть студентов считали, что нам не повезло — у кого-то из парней брат учился на факультете Адель и рассказал о том, какая она принципиальная и требовательная, как ужасно ко всему придирается и на какие жертвы идут несчастные студенты, чтобы сдать ей зачеты и экзамены. По потоку поползли слухи о том, что Шайбакова — строгая и высокомерная, и что на зачете нас ждет «настоящее веселье».

Слыша все это, я лишь ухмылялась про себя. Мне нравилось, что у Адель имидж Северуса Снейпа, а нежной и ласковой она может быть только со мной. Честно сказать, я не была уверена, что без проблем сдам ей злосчастный зачет. С другой стороны, я точно знала, что смогу найти метод, который заставит Адель быть ко мне снисходительной...

В субботу я ждала её так, как никогда не ждала ни одного из преподавателей. И едва только Адель появилась в аудитории за минуту до звонка, как я стала улыбаться. Смотрела на нее и не могла сдержать себя. Мне хотелось вскочить, подбежать к ней, обнять — прямо при всех. Но я сидела на своем месте рядом с проходом, по которому она спускалась, и смотрела на нее. А вот Адель на меня не смотрела — с совершенно невозмутимым видом прошла мимо, словно я была не её Сашенькой, чьи фото дразнили её, а бетонной стеной. Даже не улыбнулась в ответ!

«Ну ты и сволочь! Просто прошла мимо!», — написала я ей, пряча руку под партой. В это время Адель уже находилась за кафедрой и вытаскивала что-то из своего кожаного дипломата. Её телефон лежал на столе, и я жадно наблюдала за тем, как Адель берет его и отвечает мне — все с тем же холодным видом.

Я думала, она напишет что-то язвительное, но ошиблась.

«Я скучала», — было написано в её ответном сообщении.

«По тебе видно!» — набрала я за пару секунд.

«Не уходи после лекции», — ответила Адель и начала пару.

Я никогда не думала, что человек, от которого мое сердце начинает биться чаще, будет вести у меня лекции. По-хорошему мне нужно было внимательно её слушать и вести конспект, но я не могла этого делать. Слушала и уплывала на волнах своей нежности. Сидела и пялилась на Адель, то и дело начиная улыбаться.

Несколько раз я ловила презрительные взгляды Васьки, но мне было все равно.

Адель меня удивила. Она не смотрела на меня — была абсолютно беспристрастной преподавательницей, но когда мы начали решать задачи, села за стол и незаметно написала мне сообщение:
«Хватит улыбаться, Александра. Это важный материал. Спрошу на зачете».

Я хмыкнула в кулак и вместо ответа послала ей фото своих полуоткрытых губ, которых я касалась указательным пальцем. Его я делала вчера вечером — получилось необычно и чувственно.

Адель вдруг резко встала с места и направилась к доске, за которой мялась одна из подружек Дементьевой, пытаясь решить задачу, и раздраженно начала объяснять ей, что та делает не так. Она стала писать мелом, и я, подперев щеку рукой, наблюдала за ней. Белая приталенная рубашка с длинными рукавами, идеально выглаженные брюки, начищенные до блеска ботинки — Адель следила за собой и наверняка знала, какое впечатление производит. Стильная и ухоженная молодая преподавательница с пронзительными темными глазами, широкими плечами и красивыми руками. Большинству женщин категорически не идут такие деловые костюмы, но такой, как Адель Шайбакова, они безумно шли — подчеркивали строгость и элегантность. А еще — какой-то внутренний аристократизм.

Я смотрела на Адель и не могла ей налюбоваться. За своей преподавательской маской Адель действительно казалась холодной, недоступной и даже жесткой, однако я точно знала, какой мягкой и чертовски нежной она умеет быть. У нас с ней была общая тайна. Одна на двоих. И это грело.

Лекция пролетела незаметно — будто миг. Сначала я вообще не поняла, почему ребята начали собирать вещи, и только спустя несколько секунд до меня дошло, что пора домой. Я собрала сумку и вместе с Женькой и Ильей вышла из аудитории, дошла с ними до лестницы и попрощалась. Подруга все поняла и подмигнула мне, а Илья, разумеется, ничего не сообразил и принялся орать, куда это я пошла. Женя закрыла ему рот рукой и буквально потащила за собой вниз, а я забежала в туалет, поправила перед зеркалом волосы и побрызгалась духами — теми, что так нравились Адель — и снова пошла к аудитории по пустому коридору.

Адель ждала меня — сидела за столом, рассматривая какие-то бумаги. Однако стоило мне открыть дверь, как все отложила. И все её внимание сконцентрировалось на мне.

— Адель Марселевна, можно? — смущенно спросила я.

— Заходите, Ведьмина, — любезно разрешила она, подхватывая мою игру.

Я зашла в аудиторию и остановилась у её стола. Сердце готово было взорваться. Я так по ней скучала!

— Зачем вы меня позвали? — спросила я голосом лучшей ученицы класса.

Она подняла на меня смеющиеся глаза.

— Разумеется, хотела наказать за то, что невнимательно слушали меня не лекции.

— А как? — похлопала я ресницами.

Вместо ответа Адель встала, подошла к двери, закрыла ее на замок и направилась ко мне.

— Адель Марселевна, вы меня пугаете... Как вы хотите меня наказать? — весело спросила я.

— А как ты думаешь, Ведьмина? — спросила Адель. Приблизившись, она запустила руку в мои волосы, а другой подняла мое лицо за подбородок и поцеловала. Крепко, чуть-чуть грубовато, но с таким упоением, что внутри у меня что-то оборвалось — мне показалось, что я лечу. И каждая рана на сердце вдруг поросла нежными цветами.

Наверное, это был самый долгожданный поцелуй в моей жизни. И я упивалась её горячим дыханием словно своим. И казалось, что кроме её губ и рук ничего больше нет.

— Адель, — прошептала я, касаясь губами её скулы. — Я скучала.

— Знаю, — прошептала она и вдруг подхватила меня на руки и усадила на стол.

Это было какое-то безумие. А может быть, чудо.

Зимний вечер, университет, пустая потоковая аудитория, преподавательский стол у доски и мы. Я и моя Адель, по которой я так сильно скучала. Мурашки по коже, сменяющиеся горячими волнами, оборванное дыхание, дрожь по слабым рукам. Огонь на губах, по венам — до самого сердца. В душе. Особый огонь, волшебный, наполненный нашими чувствами, и сгорать в нем было легко и приятно. Правильно.

Я сидела на столе, закинув руки Адель за шею и плотно прижав колени к её бедрам, а она запускала пальцы в мои волосы, гладила меня по спине и плечам и оставляла на шее чуть влажные следы от своих настойчивых губ.

Мы целовались безудержно, словно от этого зависело будущее всего мира. С упоением — так сильно хотели увидеть друг друга. С надеждой понять друг друга и принять такими, какие мы есть. К этому примешивался адреналин — преподавательница и её студентка уединились в стенах своей альма матер. Хотя на самом деле сейчас я чувствовала себя не просто студенткой, а взрослой девушкой, которая хотела быть со своей любимой и которая чувствовала себя рядом с ней защищенной и нужной.

Она — моя, и я не отпущу её. Никто не посмеет забрать её.

Кончики моих ресниц дрожали, и мне казалось, что на них искрится нежность. Та самая нежность, которая вдруг стала моей слабостью. Которая стала моим бесконечным светом. Которая делала меня хрупкой и в это же время защищала.

Возможно, мне хотелось называть любовь нежностью, потому что я все еще боялась говорить о любви напрямую. Но я знала, что это она.

Та, которую в исступлении проклинают, та, которую так долго ждут, та, за которую умирают и дарят целые жизни. Любовь. Слово, которое может ничего не значить, и которое может значить абсолютно все. И когда любовь есть, все становится так сложно, и так просто одновременно. Это и подвиг, и боль, и сомнение, и вдохновение, и усталость, и победа. Даже ненависть — тоже любовь. Искалеченная, искаженная, испорченная. Больная. Но я не хочу думать о ней. Я хочу и телом, и мыслями быть только с Адель.

— Правда скучала? — выдохнула я ей в губы. Она склонилась и наши лбы соприкасались.

— Правда, — прошептала она.

Я перехватила инициативу, заставила Адель крепче прижаться ко мне и, обхватив её лицо ладонями, стала целовать вновь, мысленно повторяя, словно безумная: «Моя, моя, моя».

Её губы стали уже привычными, но я так и не могла насладиться поцелуями досыта, словно не могла напиться живой воды из источника, что нашла сама.

Её запах заставлял меня терять голову.

Её руки скользили вдоль моего натянутого как стрела тела — от плеч до запястий, от талии до колен, обтянутых плотными джинсами. И в какой-то момент меня охватила досада — зачем на нас вся эта одежда? Я потянулась к её рубашке и расстегнула несколько первых пуговиц, и она, повторяя мои жесты, расстегнула пуговицы на свободной блузке с полосатым черно-белым принтом, в которую я была одета. Поцелуй в шею заставил меня откинуть голову назад, и её горячие губы стали спускаться от шеи вниз, к ключицам, еще ниже, заставляя меня кусать в нетерпении губы и стискивать край стола, за который я держалась, но вернулась, чтобы поцеловать впадинку между ключицами. Там, где только что были её губы, оказалась её рука. Простые касания, а огонь во мне взметнулся еще выше. Стал еще ярче и горячее.

Адель уронила меня спиной на стол. Блузка задралась, и я кожей чувствовала приятную прохладу, которая так контрастировала с жаром внутри. Адель склонилась надо мной, упираясь кулаками о деревянную поверхность, и с напором продолжала наш поцелуй.

Не знаю, как так вышло, что моя блузка оказалась полностью расстегнутой, и мои руки тянулись к её ремню. Не знаю, почему я так хотела быть сейчас с ней. Почему перестала сдерживать себя. Почему наслаждалась каждым мгновением, проведенным с ней рядом — телом к телу, сердцем к сердцу.

Возможно, я бы позволила Адель гораздо большее — ей стоило только дать мне это понять, и необязательно словами. Но она сдерживала себя от чего-то более откровенного и дерзкого, чем просто поцелуи и страстные объятия. В какой-то момент мы оказались на самом краю. Когда либо бросаешься с головой вниз и летишь, не зная, что ждет впереди, либо делаешь шаг назад и делаешь передышку.

Мы обе понимали, что должны были либо продолжить, либо остановиться, и нам обеим было тяжело решиться и выбрать. Мы слишком далеко зашли. Решение мы приняли одновременно — словно почувствовав друг друга. Она прервала поцелуй, и, переведя дыхание, несколько раз коснулась губами моего виска, после чего встала. Я поднялась следом с её помощью, но со стола слезать не спешила. Так и сидела с расстегнутой блузкой, мимолетом прижав к груди ладонь, чувствуя, как неприлично быстро бьется сердце.

Я так и не поняла, чудо это было или безумие.

— Все в порядке? — зачем-то спросила Адель. Её голос был таким теплым, что мне захотелось улыбаться.

— Да. Кстати, ты должна была показать мне свое удостоверение, — сказала я.

— Какое? — удивилась она, убирая прядь моих волос за ухо.

— Горячей девушки. Ты умеешь сносить головы.

— Поверь, у тебя этот навык ничуть не хуже.

— Я очень старалась.

— Это я поняла.

— Признайся, ты ведь хотела этого? — лукаво спросила я и коснулась ее груди — хотела проверить, так же быстро колотится ее сердце, как и мое, а её рука оказалась на моем берде, чуть выше колена, крепко сжимая.

— Хотела. Но, думаю, аудитория со сквозняками — не лучшее место, — отозвалась она с нервным смехом и стала застегивать мне блузку.

— Да, мне твоя квартира больше нравится, — согласилась я, а она рассмеялась.

— Ты такая забавная, Саша.

— А ты такая глупенькая. Так и не смогла наказать меня, как следует.

Вместо ответа она ущипнула меня за щеку.

— Эй, ты чего? — деланно возмутилась я, а она невозмутимо сняла меня со стола и поставила на ноги.

— Нам пора, Ведьмина. Идем отсюда. Сказать по правде, работа мне уже надоела — торчу здесь с утра.

Адель уверенно повела меня к закрытой двери, но едва мы дошли до нее, как кто-то яростно стал дергать ее снаружи.

— Адель Марселевна, вы здесь? — донесся до нас приглушенный голос замдекана. — Адель Марселевна! С вами все в порядке?

Адель закатила глаза, а я устало потерла лоб. Ну вот опять случилась какая-то глупость! Удивительно, что замдекана не начал ломиться в аудиторию раньше, чтобы прервать наше драгоценное уединение.

— Адель Марселевна! — надрывались за дверью. — Что вы там делаете?!

— Я спрячусь, — сообщила я Адель прежде, чем она успела открыть дверь, в два счета оказалась у большого преподавательского стола и залезла под него.

Как же тяжело бедной студентке встречаться со своей преподавательницей!

Адель повернула ключ в замке и открыла дверь.

— Я уже думал, вам стало плохо, Адель Марселевна. Или вы тут с кем-то уединились, — раздался довольно-таки неприятный голос Савельева — замдекана, который славился на факультете своим дурным характером и частыми стычками как с коллегами, так и со студентами. Человеком он был сложным, и половина нашего курса в свое время ходила к нему на пересдачу. Я же каким-то чудесным образом ему понравилась, и Савельев то и дело ставил меня в пример. Не хотелось, чтобы он нашел меня под столом.

— Увы, ни то, ни другое, — спокойно ответила Адель.

— Тогда почему вы закрылись? — наседал Савельев. Его голос был громкий и с визгливыми нотками. — Свет горит, ключи от аудитории не на месте, вас нигде нет! И на звонки не отвечаете. Вас, между прочим, ищет ваше начальство. Да так, что даже нам в деканат позвонили! Почему в конце рабочего дня я должен бегать и искать вас? Я не ваш секретарь.

— Я в курсе, что не мой, — холодно ответила Адель. — На звонки не отвечала, потому что на лекциях выключаю звук. Надеюсь, это вас утешит.

— Так чем вы тут занимались, закрывшись?

— Я должна перед вами отчитаться?

— Ну да, конечно, ты же у нас отчитываться не привыкла, — вдруг резко перешел на «ты» Савельев. — Птица высокого полета. А остальные — так, грязь под ногтями.

— Ну что вы, Дмитрий Сергеевич, — преувеличенно вежливо сказала Адель. — Вы как-то совсем плохо обо мне думаете.

— Считаешь, что я буду думать о тебе хорошо, после того, как ты у меня Ингу увела? — выдал Савельев, и я удивленно вскинула брови. Надо же, какие подробности. Между нашими преподавателями кипят настоящие страсти!

— Никого я не уводила, глупости, — раздраженно ответила Адель.

— Рассказывай мне тут. Из-за тебя она меня бросила, — обиженно фыркнул Савельев. — Так что ты у меня на особом счету, Шайбакова. Появится шанс — отправлю ответочку.

— Что за подростковый сленг? — хмыкнула Адель. — И не менее подростковые обиды? Учитесь держать себя в руках.

— Посмотрим, как ты будешь себя вести, когда я у тебя девушку уведу, — заявил Савельев, и я прыснула со смеху, представив, как он подкатывает ко мне. И тотчас зажала себе рот ладонью.

— Это еще что? — насторожился Савельев.

— Ветер дует в окно — видимо, оно плохо прилегает, — все так же спокойно ответила Адель, которая тоже все слышала. — Поменяйте резиновый уплотнитель. У вас вообще с ремонтом плохо. А ведь вам недавно на него выделяли средства. Нерационально использовали?

Кажется, она попала не в бровь, а в глаз.

— Ты на моем факультете надолго не задержишься, — злобно прошипел Савельев.

— Смею напомнить, что заменяю вашего коллегу не по собственной воле. И дополнительная учебная нагрузка мне не в радость, — сообщила ему Адель. — Выходите, я закрою аудиторию.

Свет в аудитории погас, дверь захлопнулась, и я осталась одна. Из-под стола я вылезла не сразу — думала, что в любой момент может вернуться Савельев, который явно что-то начал подозревать. Однако он не приходил, да и Адель — тоже. Я сидела на преподавательском столе, на котором недавно горячо целовалась с Адель, тяжело вздыхала и то и дело смотрела на свой разряженный телефон, который по привычке сжимала в руке. Не то чтобы я боялась темноты, но одной находиться в пустой темной аудитории было неприятно. На пол и столы падал тусклый свет из высоких окон, а за ними беззвучно качались кажущиеся черными деревья, над которыми зависла бледная луна. Просто картинка из триллера. Того и гляди, кто-нибудь постучит в стекло и захохочет.

Адель все не было и не было, я потеряла счет времени и загрустила.

Она вернулась, когда мне стало совсем тоскливо, и я зажмурилась из-за света, который хлынул из коридора в аудиторию. Адель была в верхней одежде, и лицо у нее было очень злое. Однако стоило мне подбежать к ней, как её выражение тотчас смягчилось.

— Прости, — обняла она меня за плечи. — Этот идиот не отставал. Пришлось возвращаться в свой корпус.

— Ничего страшного, я привыкла, что люди приносят мне боль и страдание, — пробормотала я, уткнувшись ей в плечо. Мы не виделись совсем ничего, а я уже начала скучать!

— Я не хотела, прости, — повторила Адель, гладя меня по голове. — Все хорошо?

— Все хорошо, — отстранившись, улыбнулась я. — Ты же рядом. Только знаешь, мне...

— Неловко? — по-доброму усмехнулась она.

— И еще как! Я второй раз сижу из-за тебя под столом!

— Прелесть тоже там любит сидеть.

— Но я-то не Прелесть. Учтите, Адель Марселевна, если я из-за вас и в третий раз под стол полезу, вы на мне женитесь, — пригрозила я ей, а она коротко рассмеялась. Наверное, не поверила.

Я первой покинула порядком надоевшую мне аудиторию, забрала свои вещи в гардеробе, который вот-вот должен был закрыться, и с облегчением вышла на улицу. А потом вдруг поняла — пока я находилась в закрытой аудитории, даже мысли не допускала, что Адель не вернется за мной. Я действительно ей верила.

Адель нагнала меня на непривычно пустой парковке, посадила к себе в машину и выехала на дорогу.

— О какой Инге говорил Савельев? — ревниво спросила я. — Кто она такая?

— Девушка, с которой мы вместе учились, когда получали второе высшее, — отмахнулась Адель.

— Ты действительно увела ее? — изумилась я. Адель окинула меня выразительным взглядом.

— Саша, эта Инга мне прохода не давала. А Савельев был в нее влюблен. И решил, что это я виновата. Впрочем, как ты заметила, он скор на нелогичные выводы.

— Знаешь, Адель, мне как-то не нравится осознавать, что у тебя была куча девушек до меня.

— Считай, что я тренировалась на них для тебя, — ответила она, и я, не выдержав, рассмеялась.

Мы поехали на свидание.

На этот раз все было замечательно. Ужин в уютном ресторане с окнами, выходящими на сверкающий новогодними огнями проспект. Смелые поцелуи на улице, переплетенные пальцы, ласковые касания. Разговоры и смех. И тонна нежности, обрушившаяся на сердце.

Мы гуляли по центру города, взявшись за руки, и наслаждались праздничной иллюминацией — казалось, что светилось каждое здание. На деревьях искрились серебряные шарики, над улицей перемигивались огоньки, напоминающие повисшие в воздухе крошечные звезды, мерцали золотые гирлянды, спускаясь с фасадов зданий к самой земле. А в свежем декабрьском воздухе стояла та особенная предновогодняя атмосфера, которую с нетерпением ждут и взрослые, и дети. Атмосфера волшебства.

Правда в какой-то момент эта атмосфера немного испортилась — я вдруг почувствовала на себя чей-то пристальный недобрый взгляд. Но сколько я не оглядывалась, никого не видела в толпе. Однако затем это ощущение пропало, и я забыла о нем.

Мы остановились рядом с иллюминацией, напоминающей цветущие пурпурные и синие глицинии, и сделали несколько общих селфи. Адель обнимала меня и улыбалась в камеру, а я вдруг поняла, что у меня давно не было такого выражения глаз. Счастливого.

А потом я увидела вход на каток под открытом небом и остановилась как вкопанная.

— Я хочу туда! — потянула я Адель за рукав. — Идем, ну идем же! Они будут работать еще час!

— Я не умею кататься, Александра.

— Зато я — отлично умею! И тебя научу. Ну идем же, возьмем коньки напрокат. Ну Адель! Это весело!

Я так загорелась этой идеей, что она согласилась. Мы взяли коньки, которые оказались на удивление приличными, оставили свою обувь в специальной ячейке и отправились кататься. Я давно не стояла на коньках, но тело помнило, что нужно делать — не зря в детстве меня водили в секцию по фигурному катанию, что называется для «хорошей осанки». Я легко скользила по льду, наслаждаясь каждым движением, и даже вспомнила какой-то легкий пируэт, а вот Адель явно чувствовала себя не столь уверенно, как я. Она держалась за ботик и у нее так забавно разъезжались ноги, что я не могла сдержать смеха.

— Не смешно, — одарила она меня недобрым взглядом.

— Не обижайся. Ты сегодня такая милая, — подъехала я к ней и взяла под руку. — Ты впервые встала на коньки?

— Да.

— И на роликах не каталась?

— Нет.

— Многое потеряла. Ничего, это не страшно. Ты уже стоишь на коньках и держишь равновесие — а это главное. Теперь тебе нужно научиться падать, — жизнерадостно сообщила я Адель.

— Я не планировала падать.

— Знаешь, а я не планировала встречаться со своей преподшей, — пожала я плечами. — Это жизнь, Адель. Может произойти все, что угодно.

Она тяжело вздохнула, но от дальнейших комментариев воздержалась. И мы принялись учиться кататься. Я объясняла ей, как правильно отталкиваться ногами, как тормозить, как поворачивать, как падать, в случае непредвиденных обстоятельств, но Адель не спешила отлепляться от бортика. Когда же я все-таки заставила её это сделать, она поехала вперед на прямых ногах и чуть не оказалась на льду, но умудрилась сохранить равновесие, схватившись за меня. Я пыталась научить её «змейке» и «фонарикам», и смеялась, глядя на её сосредоточенное лицо. У Адель был такой вид, будто бы она защищала диссертацию, а не каталась на коньках. Таким же сосредоточенным был мальчик неподалеку, который пытался научиться кататься с помощью специальной скользящей по льду стойки.

Постепенно Адель более-менее освоилась и перестала за меня держаться. Упала она единственный раз — мы держались за руки, когда в нас врезалась какая-то девушка. Я упала вместе с ней — так, что оказалась сверху, упираясь ладонью в плечи. И, не растерявшись, поцеловала её в губы, а после помогла подняться.

Играла романтическая музыка, под нашими ногами светился лед, люди рядом смеялись и улыбались, легкий мороз пощипывал щеки, и я чувствовала себя счастливой.

Каток мы покидали с разными чувствами — я с желанием вернутся вновь, а Адель — с облегчением.

— Ничего, — сказала я ей, держа в руке горячий стаканчик с кофе, — мы еще вернемся, и ты научишься кататься, как профи!

— Сомневаюсь, — покачала она головой. — Опыт, конечно, интересный, но это не мое.

— А что твое? Ах да, ты прыгаешь с парашютом, — вспомнила я. — Неужели это не страшно?

— Не страшнее, чем коньки, — улыбнулась Адель.

— А почему ты вообще решила прыгать? — спросила я.

— Эмоции, — коротко ответила она. — Мне не хватало эмоций. Иногда мне казалось, что у меня их совсем нет. Как будто я внутри замороженная. Знаешь, почему я искала тебя в клубе после поцелуя?

Этот неожиданный вопрос ввел меня в легкое замешательство.

— Потому что я классная?..

— Потому что рядом с тобой я начала чувствовать эмоции в полной мере. Удивление, удовольствие, драйв. Злость — когда поняла, что не могу тебя найти. Замешательство. Сейчас, анализируя все то, что между нами было, я понимаю, что каждая наша встреча выводила меня на эмоции — плохие или хорошие. И мне это нравится. Я чувствую себя живой.

— Это ведь хорошо? — тихо спросила я.

— Это великолепно, — ответила она и, мимоходом поцеловав в щеку, отобрала у меня кофе.

Мы вернулись на парковку к её машине, но сесть в салон не успели — Адель позвонили, и какое-то время она говорила по телефону, а я стояла рядом и незаметно её фотографировала. Мне нравилось то, как Адель получается на снимках — камера явно её любила.

В какой-то момент мне стало казаться, что меня снова прожигают злым взглядом. И когда я стала вертеть головой, пытаясь понять, кажется мне это или на нас действительно кто-то смотрит, одна из машин на парковке уехала, на мгновение ослепив меня фарами.

Домой Адель привезла меня только за полночь, и я засыпала уставшая, но довольная. И мне снились сияющие хрустальные звезды.

Весь следующий день настроение у меня было прекрасное. Я буквально летала по дому, напевала что-то новогоднее и выглядела не ведьмой, а настоящей феей. Энергии у меня появилось хоть отбавляй. Я убралась, погуляла с Ронни и Эльфом, почитала нотации Арчи и помогла с готовкой бабушке. А затем собралась на встречу с Адель. Разумеется, папа думал, что я снова пошла на свидание с Анатолием. Наивный.

— Может быть, ты его в гости пригласишь? Мы с матерью хотели бы с ним познакомиться. Как он на это смотрит? — допытывался папа уже в гостиной, когда я вертелась перед зеркалом, пытаясь понять, что лучше надеть — оливковую парку или бордовый пуховик?

— Плохо он на это смотрит, пап, — ответила я. Знакомство Адель и папы в мои планы не входило. — Анатолий стесняется.

— Чего стесняется? — не понял он.

— Не чего, а кого. Тебя и маму.

— Не понял. Почему он меня стесняется? — озадаченно почесал папа затылок. Я вздохнула, не понимая, какой пуховик лучше смотрится с новенькими утепленными джинсами и массивными ботинками на толстой подошве. Перед Адель хотелось выглядеть красоткой.

— Да не стесняется он тебя, а боится, — появилась в прихожей бабушка, закутанная в шаль.

— Вы меня, конечно, извините, мама, но какого лешего он должен меня бояться? Я что, местное семейное пугало? — возмутился папа.

— Как знать, как знать, — загадочно ответила бабушка.

— Вечно вы меня выставляете чудовищем.

— Ну что ты, я всего лишь говорю очевидные вещи. Придет парнишка к нам в гости, ты его просто затерроризируешь. Ты же собственник. Я вот даже думаю, что Виталик к Ксюшей расстался, потому что ты его достал своими бесконечными придирками и вопросами.

— Не будем касаться этой темы, — вдруг другим, жестким голосом сказал папа. Он редко говорил дома таким тоном — только на работе. И бабушка сразу поняла, что продолжать эту тему не стоит. Лишь головой покачала:
— Что-то в отмене свадьбы нечисто. Ну да бог с ней.

Папа хотел что-то ответить, но в это время зазвонил мой телефон, лежащий на столике. Я хотела взять его, но вместо этого уронила прямо к ногам папы — сама не поняла, как так случилось. Папа тотчас поднял его и удивленно уставился в экран.

«Моя зая», — высветилось на весь экран. Я переименовала Адель в «заю» и поставила на её фото смешного мультяшного зайчика с морковкой в лапках. Вчера днем мне показалось это отличной идеей.

Папа приподнял бровь.

— Что еще за... зая?

— Это Анатолий, — покраснела я и выхватила у него из рук свой телефон.

— Ответь ему, — сказал папа. — Он, наверное, за тобой приехал.

Отвечать на звонок Адель при папе мне не очень хотелось, но выбора не было — иначе он мог что-либо заподозрить. Поэтому я прижала телефон к уху и жизнерадостно сказала:
— Привет, Анатолий!

— Привет, Василина, — не растерялась Адель, зная, что меня заденет. Я действительно немного рассердилась. А кому понравится, когда ее называют именем бывшей?

— Ты уже приехал? — спросила я уже менее восторженным тоном.

— Приехала. Жду тебя у въезда в ваш поселок, как ты и просила.

— Отлично, буду через десять минут.

— Поняла. Ты по мне скучала? — вдруг спросила она.

— Нет, Анатолий.

— Совсем?

— Совсем.

— Как же так? — сделала вид, что расстроилась, Адель.

— Вот так, — ответила я. — Все, пока. Если мы будем трепаться, я так и не соберусь.

— Передай ему от меня привет! — крикнул папа.

— Анатолий, папа передает тебе привет, — закатила я глаза. Папа постоянно передавал всем приветы.

— Скажи, что Анатолий тоже передает ему привет, — хмыкнула Адель и отключилась.

— Как-то ты грубо с ним разговаривала, — заметил папа.

— А что, мне ему в ножки кланяться? — фыркнула я. — Нет уж.

— Правильный подход, — неожиданно похвалил он меня. — Пусть он тебя ценит.

— Он и так ценит, — расплылась я в улыбке, обняла папу и убежала. В бордовом пуховике.

Уже по дороге к машине Адель я обнаружила, что папа незаметно сунул мне в сумочку конвертик с деньгами и запиской: «Купи себе что-нибудь хорошее, доча». И на душе стало как-то теплее — не от денег, а от папиной заботы.