Глава 5
Ночь выдалась такой тёмной, что даже звёзды будто прятались за тучами, боясь выдать себя светом. Азкабан всегда казался Сириусу местом, где время течёт иначе — оно не бежит и не ползёт, оно просто давит, высасывая из человека всё тёплое, живое, знакомое. Но в ту ночь он держался за одно-единственное: за образ Юны. Не за ту Юну, какой её запомнили в Министерстве, не за ту, о которой шептались в газетах, а за ту, что смеялась, когда дождь заставал их врасплох, и умела одним взглядом сказать: «Мы справимся».
Сириус годами учился оставаться в форме чёрного пса — именно это и спасло его рассудок: дементоры хуже чуют зверя, а холод хоть и пробирал до костей, но не так оглушал, как человеческую тоску. Но бежать одному было бессмысленно. Он искал способ вытащить Юну — жену, волшебницу, которую осудили по той же ложной схеме, что и его: слишком близко к «неправильным» людям, слишком много смелости, слишком мало желания кланяться страхПлан был дерзким до безумия и держался на трёх вещах: на его звериной выносливости, на редкой лазейке в охранных чарах (которую он вычислил по тому, как ветер стихал у одной из башен), и на крошечном, почти призрачном доверии между ним и парой старых тюремных сов, которых он подкармливал остатками скудного пайка.
Они не были домашними — они были дикими, но иногда приносили обрывки новостей, а однажды — тонкий шёлковый шнурок, который Юна сумела передать через надзирателя-полусонника. Этот шнурок стал для них условным знаком: если он выдержит три ночи подряд на ветру у северной стены, значит, путь готов.В ту самую ночь, когда шторм заглушал даже вой дементоров, Сириус скользнул сквозь щель, где камень крошился под когтями, и на мгновение замер, вдыхая сырой, живой воздух. Рядом, почти неразличимая в темноте, появилась Юна — её магия была приглушена браслетами подавления, но глаза светились тем самым упрямством, которое он так любил.
Она двигалась бесшумно, как тень, и когда они наконец выбрались за периметр, где чары уже не били по нервам, оба рухнули на мокрый песок, смеясь и плача одновременно, потому что не верили, что это правда.Они долго шли вдоль побережья, прячась в расщелинах скал, пока море грохотало где-то внизу, а солёный ветер смывал с кожи запах тюрьмы. Юна всё время сжимала его руку, будто боялась, что он исчезнет, если отпустить хотя бы на миг. «Мы должны найти её, — говорила она тихо, когда они останавливались передохнуть. — Она уже большая, Сириус. Представь, какая она теперь: смелая, упрямая, вся в тебя». Сириус только кивал, потому что от одной мысли о дочери перехватывало дыхание.Добраться до Хогвартса было ещё опаснее, чем сбежать из Азкабана: дементоры патрулировали окрестности, а по ночам над лесом кружили зачарованные фонари Министерства. Но у них был союзник — Римус. Он не задавал лишних вопросов, когда однажды ночью почувствовал знакомый запах на пороге своей хижины; просто молча протянул им сухую одежду, горячий чай и карту тайных троп, по которым можно пройти, минуя посты.
«Она на третьем курсе, — сказал он, глядя в огонь. — Играет в квиддич. Смеётся громко, как ты, Сириус. И иногда смотрит так, будто ищет в толпе знакомые лица».
Гремучая ива у озера в ту ночь казалась особенно грозной: ветви метались на ветру, словно пытались поймать тех, кто осмелился подойти слишком близко. Но Сириус знал её ритм — когда она на секунду замирает между ударами, можно проскользнуть. Они с Юной дождались этого мгновения и оказались под сенью ветвей, где земля хранила тепло и пахла корнями, мхом и чем-то родным.Зоя пришла сюда почти машинально — ей нравилось это место, несмотря на его дурную славу.
Она села на корни, прислонилась спиной к стволу и достала из кармана мантии старую фотографию: на ней были двое, чьи лица она знала больше по рассказам, чем по памяти. В этот раз она не стала говорить вслух — просто сидела, закрыв глаза, и пыталась вспомнить мамин смех.
Зоя пришла сюда почти машинально — ей нравилось это место, несмотря на его дурную славу. Она села на корни, прислонилась спиной к стволу и достала из кармана мантии старую фотографию: на ней были двое, чьи лица она знала больше по рассказам, чем по памяти.
В этот раз она не стала говорить вслух — просто сидела, закрыв глаза, и пыталась вспомнить мамин смех.И вдруг воздух изменился. Он стал гуще, как перед грозой, и в нём поплыл запах, который она не могла спутать ни с чем: пахло дождём и старой кожей — так пах отцовский плащ, о котором ей рассказывала Джинни. Зоя резко подняла голову. Сначала она увидела тень — большую, чёрную, знакомую до мурашек. Потом тень дрогнула, растеклась, и перед ней стоял мужчина с растрёпанными волосами и глазами, в которых плясали те же искры, что иногда мелькали в её собственных, когда она смотрела в зеркало. Рядом с ним стояла женщина с мягкими чертами лица и лёгкой улыбкой, от которой сразу становилось спокойно.
— Папа?.. Мама?.. — прошептала Зоя, боясь, что если скажет громче, они растворятся.
Сириус сделал осторожный шаг вперёд, будто боялся спугнуть её, как дикого зверька:
— Прости, что так. Мы не хотели пугать. Просто… тут было безопаснее всего встретиться. Под ивой чары путаются, и нас сложнее отследить.
Юна опустилась на колени рядом с Зоей и осторожно коснулась её волос — так, как делают мамы, когда хотят убедиться, что ребёнок настоящий:
— Ты такая красивая. И сильная. Мы столько раз представляли, какой ты стЗоя вдруг почувствовала, как внутри всё дрожит, будто натянутая струна, и слёзы сами покатились по щекам:
— Я думала, вы… что вас больше нет. Все говорили разное, а я не знала, чему верить.
Сириус присел рядом и наконец-то позволил себе обнять её — крепко, до хруста, так, как обнимают, когда боятся отпустить:
— Мы столько времени провели там, где слова не доходят. Но мы всегда знали, что ты где-то живёшь, учишься, смеёшься. И это помогало держаться ,Юна взяла её за руку:
— Знаешь, в Азкабане самое страшное — это когда тебе внушают, что тебя никто не ждёт. А мы каждый день повторяли твоё имя, как заклинание. И оно работало.
Зоя уткнулась отцу в плечо и наконец-то выдохнула то, что годами копилось внутри:
— Мне иногда так страшно, что я всё делаю неправильно. Что я не такая, какой вы хотели бы меня видеть.
Сириус тихо рассмеялся — тем самым смехом, который, как рассказывала Джинни, умел разгонять даже самые чёрные мысли.
— Знаешь, если бы мы могли выбрать для тебя одно качество, мы бы выбрали именно это: умение бояться и всё равно идти вперёд. Ты уже делаешь всё правильно, просто живя. Просто дыша. Просто защищая друзей на поле для квиддича.
Юна улыбнулась и достала из-под мантии маленький свёрток:
— Это не волшебная палочка и не зелье. Это просто шёлковый шнурок. Я держала его в руках все эти годы. Он потрёпанный, но он выдержал. Как мы. Возьми его. Пусть он напоминает тебе: даже когда кажется, что всё порвалось, можно связать концы обратЗоя осторожно взяла шнурок и прижала к груди:
— А что теперь? Вас же ищут.
Сириус переглянулся с Юной, и в этом взгляде было столько невысказанного, что Зоя сразу поняла: они уже всё решили:
— Теперь мы будем рядом. Не каждый день, не на виду. Но мы найдём способы. Римус поможет. И, может быть, однажды, когда всё уляжется, мы сможем выйти из тени по-настоящВ этот момент ветви ивы качнулись сильнее, будто кто-то снаружи пытался пробраться внутрь. Сириус мгновенно насторожился, а Юна быстро спрятала Зою за спину:
— Это просто ветер, — сказала она, но голос её звучал твёрдо, по-матерински.
— Но нам пора. Помни: мы не далеко. Если станет совсем тяжело, посмотри на шнурок. Или просто скажи вслух то, что на сердце. Мы услышим. Не словами, но сердцем.Они растворились в тени так же бесшумно, как появились, — только на земле остались два едва заметных следа на влажной глине да лёгкий запах дождя.
Зоя долго сидела, сжимая в руке шнурок, и чувствовала, как внутри что-то встаёт на место, будто сломанная деталь в старом механизме наконец-то щёлкнула и заработала.
Когда она вышла из-под ветвей, небо уже начинало светлеть, обещая рассвет. Где-то неподалёку слышались голоса — Фред и Джордж, как всегда, затевали что-то шумное и, скорее всего, слегка запрещённое. Зоя улыбнулась сквозь слёзы и пошла навстречу голосам, зная: теперь она не одна. У неё есть родители, которые сбежали из самой страшной тюрьмы волшебного мира, чтобы просто однажды увидеть её улыбку. И этого достаточно, чтобы идти дальше — смело, шумно и немного озорно, совсем как он.