15
Утро началось с тишины.
Рина проснулась от того, что за окном пели птицы — май вступил в свои права, и даже серая московская погода не могла испортить это чувство обновления. Но внутри неё было тяжело. Она лежала, смотрела в потолок и думала о Саше. О том, как он выглядел вчера — измождённый, с красными глазами, с дрожащими руками.
Он не спал уже несколько ночей. Боялся.
Она взяла телефон. Написала: «Ты проснулся?»
Ответ пришёл через минуту: «Я не ложился».
«Саша, так нельзя. Ты себя убиваешь».
«Я боюсь заснуть. Боюсь, что проснусь не я».
Она смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает что-то новое — не страх, не жалость. Решимость.
«Сегодня после работы приезжай ко мне. Поговорим».
«Хорошо».
Она отложила телефон и пошла в душ.
День выдался тяжёлым. Три операции подряд, сложный перелом у таксы, кот с почечной недостаточностью, которого пришлось усыпить на глазах у хозяйки — женщины лет шестидесяти, которая рыдала так, будто теряла ребёнка. Рина успокаивала её, держала за руку, говорила правильные слова. Но внутри была пустота.
К вечеру она устала так, что ноги гудели. Села в машину, завела двигатель и поехала домой. По дороге заехала в магазин — купила зелёный чай, тёмный шоколад, печенье. Мелочи, которые создавали иллюзию нормальной жизни.
Дома переоделась в джинсы и мягкий свитер. Расчесала волосы. Посмотрела в зеркало.
— Ты справишься, — сказала она себе.
— С чем? — спросило отражение.
— С разговором.
Отражение не ответило.
Саша приехал в восемь. Он выглядел ужасно — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Обычно аккуратная борода стала неровной — он забывал её подстригать. Даже его одежда — чёрная футболка и джинсы — висела мешковато, будто он похудел за последние недели.
— Проходи, — сказала Рина. — Я заварила чай.
Он прошёл на кухню, сел на стул, сжал кружку руками. Не пил — просто держал.
— Ты сегодня работал? — спросила Рина.
— Да. Утром были два пациента. Перенес остальных.
— Как ты себя чувствуешь?
— Как будто меня переехало поездом.
— Саша, мы не можем так дальше жить.
— Я знаю.
Он поднял на неё глаза. В них была усталость — бездонная, вековая. Не человеческая — какая-то потусторонняя.
— Я принял решение, — сказал он.
— Какое?
— Я ложусь в клинику.
Рина замерла. Она ждала этого. Но всё равно было страшно.
— На сколько?
— Врачи говорят — минимум на месяц. Нужно подобрать лекарства, провести терапию, попытаться... интегрироваться.
— Интегрироваться?
— Объединить личности. Или хотя бы научиться их контролировать.
— Это возможно?
— Врач говорит, что да. Если я буду работать над собой.
Он посмотрел на неё. В его глазах впервые за долгое время появилась надежда.
— Я хочу выздороветь, Рина. Не ради себя. Ради тебя.
— Ты должен ради себя.
— Может быть. Но ты — моя мотивация.
Она взяла его за руку. Сжала.
— Когда ты едешь?
— Послезавтра.
— Я буду ждать.
— Я знаю.
Они сидели на кухне, пили чай и молчали. Тишина была не страшной — она была той, которая говорит громче слов.
Два дня пролетели быстро.
Саша уладил дела — перенёс пациентов к другим психологам, предупредил друзей, что уезжает в отпуск. Не сказал куда. Сказал, что нужно отдохнуть. Друзья не спорили — видели, что он вымотан.
Рина помогала ему собирать вещи. Книги, тёплые носки, тёмный шоколад — она заставила его взять несколько плиток.
— Ты станешь моим личным курьером? — усмехнулся он.
— Ты станешь моим личным пациентом.
— Я уже.
Он обнял её. Крепко, как в последний раз.
— Я боюсь, — сказал он.
— Я знаю.
— А если я вернусь другим?
— Другим — не страшно. Страшно, если ты не вернёшься.
Он поцеловал её в лоб. Аккуратно, бережно, как будто она была хрупкой и драгоценной.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
Первая неделя без Саши была самой тяжёлой.
Рина просыпалась по ночам и тянулась к телефону — проверить, нет ли сообщений. Он звонил редко — в клинике были строгие правила, телефон давали только на час в день. Но он писал. Каждый вечер. Коротко: «Я жив. Держусь. Скучаю».
Она отвечала: «Я тоже. Ты сильный. У тебя получится».
На работе она старалась не думать о нём — погружалась в операции, в диагнозы, в хозяев с их болью. Но вечером, когда оставалась одна, пустота накрывала с головой.
Аня заметила.
— Ты сама не своя, — сказала она, когда они сидели в кафе. — Где он?
— В отпуске.
— Врёшь.
— Не важно.
Аня не стала настаивать. Просто взяла подругу за руку и сказала:
— Я здесь. Что бы ни случилось.
Рина кивнула. Она хотела рассказать всё. О клинике, о болезни, о раздвоении личности. Но не могла. Обещала молчать.
Вторая неделя
Саша позвонил в среду. Голос был слабее, чем обычно.
— Как ты? — спросила Рина.
— Тяжело. Лекарства выматывают. Спится плохо. Врачи говорят, что это нормально.
— А он? Он появляется?
— Да. Дважды. Врачи записывали. Я потом смотрел записи — не узнаю себя. Он говорит моим голосом, но это не я. Он злой. Озлобленный. Он хочет вырваться.
— Но ты держишься?
— Держусь. Ради тебя.
— Не ради меня. Ради себя.
— Ради нас.
Она заплакала. Впервые за эти недели — не сдержалась.
— Ты вернёшься, — сказала она. — Ты сильный.
— Я люблю тебя, Рина.
— Я тебя тоже.
Он отключился. Она долго сидела на кровати, прижимая телефон к груди.
Третья неделя
Рина получила письмо. Настоящее, бумажное, с маркой и печатью. Саша написал его от руки — мелким, аккуратным почерком.
«Моя родная. Прости, что не звоню. Мне сказали, что на следующей неделе мы начнём терапию интеграции. Будет тяжело. Я не знаю, что будет со мной после. Но я хочу, чтобы ты знала — ты изменила мою жизнь. Ты показала мне, что такое свет. Даже когда вокруг была тьма. Я буду бороться. Ради себя. Ради тебя. Ради нас. Твой Саша».
Рина перечитала письмо десять раз. Потом убрала в ящик стола, где лежали чёрные розы. Они стали частью её жизни. Как и он.
На вечер пятницы Аня организовала стрим с ребятами. Рина приехала нехотя — не хотелось притворяться, что всё в порядке. Но Аня настояла.
— Тебе нужно отвлечься, — сказала она.
— Мне нужно побыть одной.
— Нет. Тебе нужно быть с людьми.
В квартире Лёши было шумно. Даня играл на гитаре, Илья спорил с Сашей Парадеевичем о футболе, Лёша настраивал камеру.
— Где Саня? — спросил Даня.
— В отпуске, — ответила Рина.
— Надолго?
— Не знаю.
Никто не спросил больше. Но она чувствовала их взгляды — любопытные, тревожные. Они догадывались. Но молчали.
Стрим прошёл как обычно — шумно, весело, глупо. Рина улыбалась, отвечала на вопросы чата, смеялась над шутками. Но внутри была пустота.
Она ждала. Только ждала.