Глава 3
Она вышла из ванной, завернувшись в полотенце — тяжелое, жесткое, но именно сейчас это прикосновение казалось ей более реальным, чем все его объятия. В зеркале отражалась женщина с красными плечами и слишком трезвыми глазами. Больше не было нужды втягивать живот или подкрашивать ресницы к его приходу.
Милана подошла к шкафу и распахнула створки. Его сторона зияла пустотой — лишь пара забытых вешалок сиротливо покачивались на перекладине. Она сорвала их и бросила на пол.
— Тесновато было, — прошептала она, доставая свое самое яркое платье, которое он называл «вызывающим».
Теперь оно было просто платьем. Ткань скользнула по коже, прохладная и дерзкая. Милана не искала ключи — они лежали на видном месте, больше не спрятанные в карман его пальто. Выходя, она не обернулась на пустую квартиру. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком, отсекая прошлое, как хирург отсекает омертвевшую ткань.
На улице город дышал бензином и весной. Она шла быстро, чеканя шаг, и каждый удар каблука о плитку отзывался внутри уверенным: «Жива. Жива. Жива». Ей не нужно было знать, куда идти. Важно было то, что теперь направление выбирала она сама. Без оглядки на чужое дурное настроение, без подстройки под чужой график.
Милана остановилась у первого попавшегося цветочного киоска.
— Охапку желтых тюльпанов, пожалуйста, — сказала она продавщице.
— Для кого-то особенного? — улыбнулась та.
— Для самой важной женщины в моей жизни, — ответила Милана, вдыхая резкий, свежий аромат свободы.
Она достала телефон и заблокировала его номер. Не из мести. Просто освобождала память для новых звонков. Мир вокруг перестал быть декорацией к их затянувшейся драме и превратился в огромную, чистую карту. И Милана, крепче сжав цветы, сделала первый поворот направо. Туда, куда ей всегда хотелось, но куда он никогда не сворачивал.
Первый поворот направо
Милана шла, и тюльпаны в её руке горели жёлтым огнём среди серого асфальта. Город подмигивал витринами, и она позволила себе задержаться у каждой — не потому что хотела что-то купить, а потому что могла. Могла стоять и разглядывать манекены в бельевом магазине, не чувствуя на затылке его нетерпеливого взгляда.
В кофейне у метро она заказала самый большой капучино с двойной порцией корицы — то, что он запрещал, потому что «от корицы изжога». Она села у окна, положив ногу на ногу так, чтобы полотенце под платьем всё ещё касалось влажной кожи. Кофе обжигал горло, но она пила большими глотками, наслаждаясь этой маленькой жестокостью к себе.
— Свободно? — голос мужской, низкий, с хрипотцой.
Милана подняла взгляд. Мужчина лет сорока, в дорогом пальто и с усталыми глазами, держал чашку чёрного кофе. Она могла бы сказать «да», могла бы позволить себе лёгкий флирт, могла бы проверить, помнит ли её тело, как улыбаться незнакомцам.
Но вместо этого она улыбнулась — только губами, без обещаний — и сказала:
— Занято.
Мужчина пожал плечами и отошёл. А Милана допила кофе и подумала: «Как странно. Я больше не хочу быть удобной».
Телефон завибрировал. Не его номер — она заблокировала его час назад. Подруга, которую он недолюбливал: «Ты как?» Милана набрала: «Жива. Жива. Жива». И добавила смайлик, который раньше казался ей слишком глупым для её возраста.
Она вышла из кофейни и купила сигареты — хотя бросила три года назад, потому что он ненавидел запах. Закурила, стоя у витрины, и пепел падал на тротуар, смешиваясь с весенней грязью. Кашель разодрал горло, но вместе с ним уходило что-то липкое, что сидело в лёгких дольше, чем дым.
Площадь встретила её голубями и ветром. Милана остановилась у фонтана, вода пахла хлоркой и свободой. Она расстегнула верхнюю пуговицу платья — ту, что он всегда застёгивал, когда они выходили в люди. Пусть смотрят. Пусть думают, что хотят.
Из динамиков уличного музыканта лился блюз. Она остановилась послушать, и скрипка плакала о том, чему не суждено сбыться, но Милана слышала в ней другое: ритм шагов в неизвестность, звон разбитых цепей, смех над тем, что казалось важным, но было только пылью.
— Красивая музыка, — сказал кто-то рядом.
Она повернула голову. Девушка, моложе её, с разноцветными волосами и пирсингом в брови, улыбалась ей.
— Да, — ответила Милана и почувствовала, что краснеет. Не от смущения. От чего-то совсем другого. От возможности.
Милана смотрела на девушку дольше, чем следовало. Дольше, чем позволяла вежливость. Дольше, чем позволял страх.
Разноцветные волосы переливались на солнце, как нефтяное пятно на луже — отталкивающе и завораживающе одновременно. Пирсинг в брови блестел каплей ртути.
— Ты так смотришь, будто хочешь что-то спросить, — сказала девушка, и голос её пах фиалками и дымом. — Или сделать.
Милана почувствовала, как влажное полотенце под платьем напомнило о себе липким прикосновением к бедру. Она машинально повела плечом, поправляя лямку, и заметила, как взгляд незнакомки скользнул по ключице, задержался там, где пуговица осталась расстёгнутой.
— Я просто слушала музыку, — ответила Милана, но голос прозвучал слишком высоко, слишком девичье.
— Музыка закончилась, — улыбнулась девушка. — Я Кира. А ты та, кому срочно нужно выпить чего-нибудь покрепче кофе.
Милана рассмеялась — неожиданно, хрипло, будто прочищая горло от трёх лет молчания. Тюльпаны в её руке уже начали никнуть, жёлтые головки клонились книзу, и она вдруг поняла, что не хочет тащить их домой. Не хочет ставить в вазу. Не хочет смотреть, как они умирают в одиночестве.
— Я Милана, — сказала она и протянула цветы. — Держи. Они тебе идут больше.
Кира взяла букет, прижала к груди и вдохнула запах, смешанный с запахом улицы.
— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросила она, склонив голову набок. — Я вижу женщину, которая только что сняла удавку. И на шее ещё остался красный след.
Милана инстинктивно коснулась шеи пальцами. Кира перехватила её руку — мягко, но настойчиво, и провела большим пальцем по пульсирующей жилке.
— Не прячь, — прошептала она. — Это красиво. Как татуировка, которую ты набила себе сама.
Ветер донёс запах её духов — что-то смолянистое, сладкое, с горчинкой. Милана чувствовала, как под этим прикосновением кожа наливается жаром, а где-то глубоко в животе просыпается то, что она считала похороненным.
— Я не знаю, что делать дальше, — призналась Милана, и голос дрогнул.
— Ничего не делай, — улыбнулась Кира. — Просто поверни направо. Там есть бар, где подают текилу с солью и лаймом. А за стойкой сидит барменша, которая умеет слушать не перебивая.
Она отпустила её руку — медленно, словно нехотя, оставляя на коже невидимый отпечаток пальцев. И добавила, уже отворачиваясь:
— Если хочешь, я могу подождать тебя на углу. Чтобы ты не передумала.
Милана стояла, чувствуя, как весеннее солнце плавит остатки брони. Тюльпаны теперь были в чужих руках. Телефон молчал в кармане. Тело помнило прикосновение — и хотело ещё.
Она шагнула вправо.
