Глава 2
Она стояла у окна, пока окурок не обжёг пальцы. Вздрогнула, разжала руку, и пепел упал на подоконник, смешался с утренней росой.
Новый день не начинался — он врывался. Солнце било по глазам, выжигало остатки ночного страха, оставляло только голую правду. Она одна. Он не придёт. И это самое лучшее, что могло случиться.
В комнате ещё пахло гарью, но уже не им. Пахло её войной, её победой. Она прошлась по квартире босиком, чувствуя каждую трещину в паркете, каждый стык, где его нога никогда не ступала. Она ступила. И не разбилась.
На журнальном столике стояла его кружка — та, из которой он пил каждое утро, раздражалась, если чай остывал. Она взяла кружку, посмотрела на потёкший рисунок, на отпечаток его губ. На секунду замерла. Вдох — выдох. Кружка описала дугу и разбилась о стену. Звук был чистым, звонким, как начало чего-то нового. Как её первый шаг.
— Никакой пощады, — сказала она себе.
Она взяла коробку для обуви. Собрала в неё его зажигалку с гравировкой, забытые носки, зарядку, флешку, пару чеков. Мелочи. Якоря, держащие её на дне. Коробка отправилась вслед за кружкой — в мусоропровод.
На кухне она заварила кофе. Его кофе. Тот самый, что он называл бабским. Она пила его чёрным, обжигаясь, чувствуя, как тепло растекается внутри. Как огонь, но теперь — её собственный.
Телефон завибрировал. Она глянула на экран — мама. Сбросила. Потом написала: «Я в порядке. Впервые в порядке. Люблю».
И пошла в душ. Смывать запах его рубашки, его волос, его ночи. Вода стекала по спине, смывала вчерашнюю женщину. Та уходила в слив вместе с чёрными разводами туши, вместе с решёткой на шее, вместе с клятвами, которые он не выполнял.
Она выключила воду. Вытерлась его полотенцем — последним, к которому прикасался. Швырнула в стирку. Машина загудела, закрутила барабан, и там, в мыльной воде, исчезло последнее.
Голая, ещё влажная, она стояла перед зеркалом. Смотрела на себя — не на отражение, а на ту, что внутри. Та, что три года ждала, прощала, рыдала, — она взяла в руки телефон. Разблокировала.
Соцсети. Статус. «Свободна. По-настоящему».
Через минуту — десяток лайков. Через пять — сообщение от незнакомца.
Она усмехнулась. Смахнула.
Но написала подруге: «Я готова. Планета на вылет?»
Она шагнула в бездну, и бездна улыбнулась
Пальцы дрожали, когда она закуривала новую сигарету — его марки, «Парламент», серебряная пачка, которую он всегда мял в кармане джинсов. Дым въедался в лёгкие, но не царапал горло, как раньше. Она привыкла. Или просто перестала бояться боли.
Телефон снова завибрировал. Не мама. Он.
«Прости меня. Я был дураком».
Она смотрела на эти буквы — чёрные, безликие, трусливые. Он писал из номера, который она заблокировала десять раз. Девятый раз она срывалась, десятый — вырезала его из себя скальпелем утра.
Она не ответила. Она сделала глоток кофе, горячий, почти кипяток, и позволила обжигающей жидкости стечь по горлу вниз, в грудь, где ещё вчера жила любовь. Сегодня там зияла пустота. Чистая, стерильная, как операционная.
Она нажала «добавить в чёрный список». Ещё раз. И ещё — все его старые номера, страницы в соцсетях, аккаунты в мессенджерах. Смахнула его, как пыль с зеркала.
На экране высветилось сообщение от подруги: «Планета на вылет через час. Думай быстрее».
Она допила кофе, разбила чашку о стену — вдребезги, осколки брызнули, как её слёзы, которые она не пролила. Схватила рюкзак, запихнула туда паспорт, пару футболок, зажигалку, пачку «Парламента». Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о нём.
Выходя, она обернулась. Квартира стояла тихая, пустая, пахло кофе и сигаретами. Она захлопнула дверь, и звук ударил по ушам, как выстрел.
В такси она смотрела в окно. Город проносился мимо — серый, чужой, но больше не давящий. Он просто был. А она просто ехала. Вперёд. В другое место. В другую жизнь.
В аэропорту она встретила ЕГО взгляд. Он сидел в зале ожидания, сжавшись, как побитый пёс, глядя на неё с мольбой, с надеждой.
Она прошла мимо. Не остановилась. Не оглянулась.
Она прошла сквозь него, как сквозь туман.
В самолёте, когда колёса оторвались от земли, она закрыла глаза. Пепел на губах. Горький привкус свободы.
И улыбнулась — впервые за три года.
Лайнер взвыл турбинами, разрезая серое одеяло облаков, а она всё ещё чувствовала его взгляд на затылке — липкий, как сироп, который пролили на пол и забыли вытереть. Но этот сироп больше не притягивал муравьёв. Она стала кислотой.
Никакой пощады.
Сосед слева — мужик в клетчатой рубашке, прокуренный до мозга костей — попытался заговорить. Она повернула голову медленно, как в замедленной съёмке, и он сглотнул, уставившись в иллюминатор. Она улыбнулась про себя — волчица, почуявшая страх зайца. Но она не зайцев. Она охотница, которая три года ждала в засаде, пока добыча сама не выбежит на поляну.
Стюардесса налила виски. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как янтарная жидкость пробивает дорогу к тому тёплому центру, где раньше жила боль. Теперь там — пульс. Гулкий, ритмичный, как бас в клубе.
Она вытащила телефон. На экране — три пропущенных от мамы, два от подруги, ноль от него. Разблокировала, открыла чат с подругой, напечатала: «Я скучала по тому, как пахнет другой город. Другие люди. Другая я».
Подруга ответила сразу: «В Барселоне тебя ждёт паэлья и мой кузен. Он горячее, чем Аликанте в июле».
Она усмехнулась, сделала глоток виски. Пепел на губах смешался с алкоголем — горько, терпко, как первый поцелуй, когда ещё не знаешь, что будешь вспоминать его с отвращением.
Самолёт провалился в воздушную яму. Сердце ёкнуло, но не от страха — от предвкушения. Она сжала подлокотники, впилась ногтями в пластик, и в голове мелькнуло: «А ведь я могла бы быть сейчас с ним. В этой же квартире. Та же кружка. Те же оправдания. Тот же смрад».
Но она — в небе. Внутри — пустота, но не та, что давит, а та, что расширяется, как Вселенная после Большого взрыва. Она сама себе Большой взрыв.
Она смотрела в иллюминатор на бескрайнюю синеву и думала: «Интересно, он уже понял, что я ушла? Разбил ли вторую кружку? Или сидит, тупо пялится в стену, переваривает, что его мир не вращается вокруг его пупа?»
Она не знала. И это было прекрасно. Как первый вдох после того, как тонул.
Самолёт снижался. Средиземное море — лазурное, успокаивающее, как снотворное. Она увидела огни города, расползшиеся по побережью, как нервная система гигантского спрута.
Пальцы снова коснулись пачки «Парламент» в кармане куртки. Она не курила его сигареты. Она курила свои. И каждый вдох — это выдох прошлого.
Она шагнула с трапа, и воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, пахнущий солью и жареными каштанами. Чужой язык вокруг, чужие лица, чужая ночь.
Она затянулась, глубоко, до хрипоты, и выдохнула дым в барселонское небо.
— Пока, Артём, — прошептала она, и слова унесло ветром в сторону моря. — То, что было вчера, я тебе не прощу.
Она шагнула в бездну, и бездна сказала: «Добро пожаловать домой, детка».
«Грусть улетает на крыльях времени».
— Давай, Милана, найди новую жизнь. — сказала она.