Когда деревья были выше

Пов: Юна

Зима в Хогвартсе всегда приходила не сразу, а по частям: сначала — иней на витражах, потом — ледяные дорожки, по которым все скользили, притворяясь, что это новый вид квиддича, а потом — тишина, когда снег ложился на крыши так густо, что даже портреты в коридорах говорили шёпотом, чтобы не спугнуть эту хрупкую красоту.

Но в нашей гостиной тишина не задерживалась. «Пять искр» теперь были не просто бандой на один бал — мы стали чем-то вроде стихийного явления. Если в башне становилось слишком тихо, Мэри тут же начинала рассказывать историю про дракона, который пытался украсть пирог у миссис Норрис (он не украл, но устроил такой переполох, что Филч до сих пор вздрагивал при слове «рептилия»). Марлин ворчала, что у этой истории нет логики, но потом сама добавляла детали, будто это была задача по расчёту траектории полёта пирога. Лили смеялась и говорила, что это единственный урок по трансфигурации, который ей действительно нравится. А я… я просто сидела и слушала, как их голоса сплетаются в тот самый звук, который не давал мне чувствовать себя одинокой.

Особенно в те дни, когда от Селин долго не было писем.

Письма приходили не по расписанию. Иногда — сразу три от неё за неделю, написанные торопливым почерком, будто она боялась, что сова устанет и развернётся. Иногда — ни одного, и тогда я ловила себя на том, что стою у окна в башне и высматриваю чёрную точку в сером небе.

В одном письме она писала про снег в Шармбатоне — он там падал иначе, говорила она, будто знал, куда именно должен лечь, и складывался в идеальные узоры. В другом — про уроки, где от них требовали не просто сварить зелье, а сделать это так, чтобы оно «выражало твою душу». Селин писала, что её зелье упорно становилось ядовито-зелёным, «как настроение профессора», и она уже начала подозревать, что её душа — это сплошной сарказм.

Я отвечала ей про наши будни: про то, как Джеймс пытался превратить свою мантию в парашют и чуть не улетел в Запретный лес (его поймал Сириус, схватив за капюшон, и потом неделю ходил с видом героя, хотя сам чуть не свалился следом). Про то, как Мэри наконец-то научила дракона не грызть конспекты Марлин, а просто смотреть на них с умным видом. Про то, как Римус сидел с нами у камина и тихо рассказывал истории про луну — не научные, а такие, какие рассказывают, когда хочется, чтобы вечер длился подольше.

И в каждом письме я обязательно добавляла одну и ту же фразу: «Мы ждём. И мы не забываем».

Весна пришла так же незаметно, как и зима, только вместо инея на витражах появились капли, а вместо ледяных дорожек — лужи, в которых отражалось небо. И вместе с весной пришло ощущение, что время ускоряется. Мы всё чаще ловили себя на мысли: «Ещё немного, и это всё закончится». Не дружба — нет. Но этот год, эти коридоры, эти завтраки в Большом зале, где можно было сидеть и знать, что рядом — свои.

Однажды мы сидели на лужайке, когда солнце уже начинало греть по-настоящему, и Мэри расстелила плед, потому что «дракон хочет почувствовать траву». Он, конечно, тут же попытался съесть одуванчик и закашлялся, и мы все смеялись до слёз.

— Знаете, — вдруг сказала Марлин, глядя не на нас, а куда-то вдаль, туда, где виднелись башни, — я начинаю понимать, почему люди пишут стихи. Потому что иногда хочется сказать что-то важное, а обычные слова кажутся слишком маленькими.

Лили улыбнулась:

— Тогда скажи не словами. Скажи тем, что делаешь. Тем, как ты сидишь здесь, хотя могла бы сидеть в библиотеке и считать углы.

Марлин фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое:

— Ладно. Тогда я скажу так: я рада, что мы — «Пять искр». Даже если это звучит как название девичьей группы из магловского журнала.

Мэри тут же вскочила:

— О! Мы можем быть группой! Я буду вокалисткой! Дракон — ударником!

Мы снова рассмеялись, и этот смех был таким настоящим, что казалось, он может растопить даже самый упрямый лёд.

А потом случилось то, чего мы не ждали.

Северус подошёл ко мне у доски объявлений. Не резко, не как в фильмах, где герой врывается в кадр и всё меняется. Он просто оказался рядом. Стоял, смотрел на расписание экзаменов, а потом сказал, не поворачиваясь:

— Она пишет тебе?

Я замерла, будто кто-то выключил звук вокруг.

— Да, — тихо ответила я. — Часто. Рассказывает про снег и про зелья, которые не хотят быть красивыми.

Он кивнул, будто это было именно то, что он хотел услышать.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, она… не забыла.

Я посмотрела на него — на этого парня, который всегда казался таким неприступным, будто его мантия была доспехами. И вдруг увидела в нём что-то очень простое и очень человеческое: он просто скучал. По той, которая уехала.

— Знаешь, — сказала я, чуть понизив голос, — она спрашивает про тебя. Не прямо. Она пишет: «Как там подземелья? Всё ещё пахнут сыростью?» Или: «А профессор Снейп всё ещё смотрит на всех так, будто мы все совершили преступление против магии?» И каждый раз, когда я читаю это, я улыбаюсь. Потому что знаю: она не забыла. И ты… ты для неё важен.

Он чуть нахмурился, будто пытался спрятать эту важность за привычной строгостью:

— Не надо… не надо делать из этого что-то… особенное.

— Я и не делаю, — спокойно сказала я. — Я просто говорю правду.

Он помолчал, потом снова кивнул:

— Спасибо.

И ушёл, оставив меня стоять у доски и думать о том, как странно устроена дружба: она может связывать даже тех, кто, казалось бы, вообще не должен быть связан.

Экзамены подкрались незаметно, как миссис Норрис к открытой банке сливок. Мы готовились по-разному: Лили сидела над учебниками, выписывая самое важное; Марлин составляла графики и таблицы, где каждый час был расписан с точностью до минуты; Мэри пыталась учить заклинания, напевая их как песни (дракон подвывал, и это, по её словам, «улучшало акустику»); Римус тихо объяснял нам то, что сам понимал лучше всего, и делал это так спокойно, что даже самые сложные темы начинали казаться простыми.

А я… я училась, но между страницами учебников всё время видела другие картинки: как мы смеёмся, как выбираем платья, как стоим на платформе и машем Селин, пока поезд не исчезает за горизонтом.

И когда экзамены наконец закончились, мы не побежали праздновать. Мы просто вышли во двор, сели на траву, смотрели, как садится солнце, и молчали. Но это молчание было таким полным, что в нём умещалось всё: и усталость, и гордость, и предвкушение чего-то большого, что ждёт впереди.

— Знаете, — тихо сказала Лили, — иногда мне кажется, что самое важное в Хогвартсе — это не заклинания и не зелья. А то, что мы здесь научились быть рядом. Даже когда тяжело. Даже когда страшно. Даже когда хочется просто спрятаться под одеяло и никуда не выходить.

Мэри положила голову мне на плечо:

— А я думаю, что самое важное — это то, что мы не дали друг другу спрятаться.

Марлин хмыкнула, но не стала спорить:

— Ладно. Пусть будет так.

Римус улыбнулся:

— Значит, мы всё делали правильно.

Сириус, который сидел, откинувшись на локти, посмотрел на нас всех по очереди:

— И знаете, что самое крутое? Мы ещё не закончили. Впереди лето. Потом — новый год. И, может быть, однажды мы оглянемся и поймём, что это было самое лучшее время в нашей жизни.

Я закрыла глаза, подставив лицо последним лучам солнца, и подумала: «Пусть оно длится подольше. Пусть эти дни не заканчиваются слишком быстро».

А ночью, когда все уже спали, я достала письмо от Селин, которое пришло накануне. Она писала, что скоро приедет на каникулы, и что если мы все соберёмся вместе, то она, возможно, даже попробует научить нас французскому заклинанию, которое, по словам её преподавателей, «выражает суть вашей души». Я улыбнулась, представляя, как Мэри будет произносить его с акцентом дракона, и как Марлин будет поправлять произношение, ссылаясь на фонетические таблицы.

Положив письмо обратно, я посмотрела в окно на тёмное небо, где звёзды горели так ярко, будто хотели напомнить: «Ты не одна. Они с тобой. Всегда».

И я уснула с этим ощущением — тёплым, надёжным, как плед, наброшенный на плечи в холодный вечер.

Потому что до выпускного было ещё далеко. А пока… пока у нас были эти дни. Эти письма. Эти рассветы. Эти разговоры у камина. И эта дружба, которая становилась только крепче — не от того, что всё было легко, а от того, что мы проходили через трудности вместе.

«Пять искр» всё ещё горели. И их свет становился только ярче.