Когда деревья были выше

Пов: Регулус

Я стою в коридоре, прислонившись к холодному камню, и пальцы сами сжимают этот дурацкий пергамент в кармане. Три слова: «Мэри, потанцуй со мной». Переписывал их десять раз, стирал заклинанием, снова выводил — и всё равно они кажутся мне слишком громкими для этого тихого, пыльного коридора. Или слишком жалкими.

Год разницы. Всего один год. Но когда ты младший Блэк, этот год звучит как приговор. Я слышу его в каждом взгляде — не только чужих, но и своём собственном. «Ты ещё не дорос. Ты ещё не тот». И вот я стою и думаю: а вдруг Мэри тоже это слышит? Вдруг она посмотрит на меня и улыбнётся той самой улыбкой, которой улыбаются младшим братьям — тёплой, но такой… окончательной.

А потом я вспоминаю, как она разговаривала с этим своим драконом, будто он был самым важным собеседником в её жизни. Как она не замечала, что на неё смотрят. Как смеялась над шутками Джеймса, даже когда они были совсем не смешными. И я вдруг понимаю: Мэри не из тех, кто будет мерить людей годами.

Нахожу её в библиотеке — она сидит на полу, окружённая рулонами ткани, и пытается заставить кусок бархата сложить себя в бант. Ткань упрямо расправляется, будто издевается над ней.

— Он не хочет быть бантом, — говорю я тихо, останавливаясь в паре шагов от неё. Сам не знаю, зачем это говорю. Просто хочется хоть как-то пробиться сквозь эту её сосредоточенность.

Она поднимает голову, и её лицо тут же озаряется той самой улыбкой — не снисходительной, не жалостливой, а настоящей.

— А я хочу, чтобы он был бантом! — возмущается она, тыкая пальцем в неподатливую ткань. — Это несправедливо. Всё в Хогвартсе слушается заклинаний, а этот кусок материи будто сговорился с Филчем!

Я присаживаюсь рядом, не спрашивая разрешения, потому что если я сейчас спрошу, то, наверное, вообще ничего не сделаю.

— Дай сюда. У нас в семье… ну, у нас много бантов. На всех официальных ужинах. Я знаю, как их завязывать.

Она смотрит на меня так, будто я только что предложил ей полететь на луну.

— Ты умеешь завязывать банты?

Я краснею — и тут же злюсь на себя за это. Но киваю.

— Да. Это… странно, наверное. Но да.

Она протягивает мне ткань, и я начинаю складывать её, чувствуя, как пальцы немного дрожат. Но через минуту в моих руках лежит аккуратный, строгий бант.

— Вот, — говорю, протягивая его ей. — Держи.

Мэри берёт его, вертит в руках, а потом смотрит на меня так, будто только что увидела меня впервые.

— Спасибо, — тихо говорит она. — Ты спас этот вечер. И, возможно, мою репутацию.

Я сжимаю в кармане тот самый пергамент, но понимаю, что не смогу его достать. Слова на бумаге — чужие, неуклюжие. Мне нужно сказать это своими.

— Мэри, — выдыхаю я, глядя ей прямо в глаза, потому что если сейчас отведу взгляд, то никогда не скажу. — Я… я хотел спросить. На балу. Если ты… если ты не против… потанцуешь со мной?

Она замирает, будто прислушиваясь не к словам, а к чему-то за ними. А потом её губы медленно растягиваются в улыбке — такой тёплой, что холод коридора вдруг перестаёт кусаться.

— Знаешь, — говорит она, прижимая бант к груди, — я думала, что буду танцевать с драконом. Потому что он хотя бы не наступит мне на ногу. Но… если ты обещаешь, что будешь стараться… я согласна.

И в этот момент я чувствую, как напряжение, которое я носил в себе неделями, рассыпается, как сухой песок.

— Обещаю, — говорю твёрдо. — Я буду стараться.

Пов: Римус

Я сижу на подоконнике в пустом классе и делаю вид, что читаю учебник по трансфигурации. На самом деле я не вижу ни строчки — буквы сливаются в серые пятна, а в голове крутится одно и то же: как подойти к Марлин и не выглядеть так, будто я прошу о милости.

Марлин — она из тех, кто всё держит под контролем. Её конспекты выглядят как произведения искусства, её расчёты безупречны, и она всегда знает, что делать. А я… я просто стараюсь не забывать, какие дни недели безопасны. Иногда мне кажется, что она смотрит на меня и видит эту мою постоянную готовность к худшему. И я боюсь, что это её отталкивает.

Когда она появляется в дверях, я чуть не сваливаюсь с подоконника.

— Ты что, живёшь тут? — спрашивает она, оглядывая пустой класс. — Или прячешься от профессора Слизнорта?

Я захлопываю учебник, будто меня поймали за чем-то запрещённым.

— Просто… тишина. Иногда полезно побыть в тишине.

Она хмыкает, подходит и садится рядом, положив на колени свой вечный пергамент с формулами.

— Тишина — это роскошь. Особенно когда Мэри пытается научить дракона вальсировать.

Я улыбаюсь — искренне, без напряжения.

— Да. Особенно тогда.

Мы сидим в тишине пару минут — той самой, в которой не нужно ничего объяснять. И от этой тишины мне становится чуть легче.

Потом Марлин вдруг спрашивает:

— Ты пойдёшь на бал?

Я замираю. Это шанс. Или ловушка. Я не знаю.

— Думаю, да, — осторожно отвечаю. — Если… если будет с кем.

Она смотрит на меня, приподняв бровь — так, будто пытается вычислить коэффициент моей искренности.

— Ну, я, например, пойду. Но я не танцую. Я считаю. На балах всегда слишком много людей, и я начинаю автоматически вычислять, сколько энергии тратится на разговоры.

Я смеюсь — и смех звучит неожиданно легко.

— Тогда давай сделаем так. Ты будешь считать. А я буду танцевать.

Она чуть наклоняет голову, будто взвешивает моё предложение.

— То есть ты хочешь, чтобы я стояла в углу и высчитывала углы?

— Именно. А я буду кружиться по залу и делать вид, что знаю, что делаю. И если кто-то посмотрит на нас странно, мы скажем, что это научный эксперимент.

Уголок её губ едва заметно приподнимается.

— Научный эксперимент, значит… Ладно. Но если я скажу «стоп, это неэффективно», мы уходим. Без споров.

— Без споров, — киваю я. — Но сначала хотя бы один круг. Ради науки.

Она фыркает, но в этом фырканье столько тепла, что я понимаю: она согласна.

— Один круг, — повторяет она, пряча улыбку в строчках своих формул. — И посмотрим, насколько это эффективно.

Пов: Северус

Подземелья пахнут сыростью, старыми книгами и той самой тишиной, которая давит на уши, если слишком долго к ней прислушиваться. Я стою у ниши между шкафами, где всегда темно, и пытаюсь убедить себя, что мне всё равно, пойдёт ли Селин на бал. Что её присутствие или отсутствие никак не повлияет на мой вечер.

Но я знаю, что лгу.

Я видел, как она ходит по коридорам — прямая, собранная, будто каждый шаг должен быть безупречным. Видел, как она старается не показывать, что ей здесь тяжело. И ещё я видел, как она улыбается, когда думает, что никто не смотрит. И эта улыбка… она делает что-то странное с моим горлом.

Сегодня я иду по коридору и замечаю её у доски объявлений. Она стоит, склонив голову, и читает про бал. Пальцем водит по строчке, будто пытается запомнить каждое слово. И в этот момент она выглядит такой… уязвимой. Такой не похожей на ту холодную слизеринку, которой она старается казаться.

Я подхожу ближе, чем обычно. Останавливаюсь в шаге от неё.

— Ты думаешь, там будут подавать что-то, от чего не захочется спать до утра? — спрашиваю я, кивая на объявление. Голос звучит чуть резче, чем хотелось бы, но я не умею по-другому.

Селин вздрагивает, оборачивается — и на секунду её лицо становится таким открытым, что мне хочется отвести взгляд, чтобы не смущать её. Но я не отвожу.

— Я… я не знаю, — отвечает она, теребя край мантии. — Наверное, будут пирожные. Или пунш. Или… не знаю. Я просто… пытаюсь понять, зачем мне туда идти.

— Чтобы танцевать, — говорю я, и эти слова звучат так просто, так обыденно, что я почти верю, что они ничего не значат. Почти.

Она усмехается, но в этой усмешке нет злости — только лёгкая усталость.

— Я не очень хорошо танцую. В Шармбатоне нас учили держать спину, а не двигаться.

Я делаю ещё один шаг вперёд. Теперь между нами почти нет расстояния.

— Тогда не танцуй. Просто побудь там. Послушай музыку. Посмотри, как другие кружатся, будто им всё равно, что на них смотрят.

Она вздыхает, и этот вздох звучит так, будто она несёт на плечах что-то тяжёлое.

— Легко тебе говорить. Ты умеешь делать вид, что тебе всё равно.

Я молчу секунду. Потом выдыхаю и говорю то, что собирался спрятать глубоко внутри:

— Я не пойду, если ты не пойдёшь.

Её глаза расширяются.

— Что?

— Бал. Я не пойду, если тебя там не будет.

Она смотрит на меня так, будто пытается найти подвох. Но его нет.

— Почему? — шепчет она.

Потому что без тебя там будет просто ещё один вечер, который нужно пережить. А с тобой… с тобой это может стать чем-то другим.

Но вслух я говорю другое:

— Потому что тогда это будет просто пустая трата времени.

Она улыбается — чуть-чуть, едва заметно.

— Ладно. Тогда я пойду. Но только если ты пообещаешь, что не будешь стоять в углу и смотреть на всех так, будто они совершили преступление против магии.

Я фыркаю — и это звучит почти как смех.

— Не обещаю. Но могу пообещать, что если ты будешь стоять в том же углу, я буду стоять рядом.

Она кивает, будто принимает это как должное. Как сделку.

— Договорились.

И когда она уходит, я остаюсь стоять у доски, и чувствую, как в груди что-то разжимается — медленно, неохотно, но разжимается. И впервые за долгое время мне кажется, что впереди не просто ещё один тяжёлый вечер. Впереди — бал. И она. И, может быть, один танец. Или просто тишина в углу, где мы будем стоять рядом и делать вид, что нам всё равно.

Хотя мы оба знаем, что это не так.