Когда деревья были выше

Пов: Юна

Мы вышли из камина в гостиной Поттеров, и меня сразу окутало чем-то тёплым, живым, настоящим — запахом свежего хлеба, воска, старой мебели и ещё чем-то неуловимо домашним. Не больничным, не чужим. Тут пахло жизнью.

Я пошатнулась, и если бы не Лили, которая тут же схватила меня под локоть, я бы точно сползла на пол. Ноги вдруг стали чужими, будто не хотели помнить, как ходить.

Юфимия Поттер появилась в дверях так тихо, что я даже не услышала шагов. Она была невысокой, с сединой в волосах, собранной в аккуратный пучок, и в её глазах было столько тепла, что от него хотелось плакать ещё сильнее.

— Ох, мои бедные, — выдохнула она и, не спрашивая, просто раскрыла объятия.

И я шагнула в них. Не потому что хотела, а потому что больше не могла держаться сама. Я уткнулась ей в плечо, и слёзы, которые я сдерживала всю дорогу по коридорам Святого Мунго, наконец прорвались.

— Тише, тише, — шептала миссис Поттер, гладя меня по спине, как маленькую. — Вы дома. Тут можно плакать. Тут можно молчать. Тут можно просто дышать.

Лили стояла рядом, обнимая себя, будто пыталась удержать внутри всю эту боль, а Лайла замерла у камина, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах горело что-то упрямое, несгибаемое.

Миссис Поттер чуть отстранилась, посмотрела на Лайлу, потом снова на меня, и тихо сказала:

— Вы никуда сегодня не поедете. Ни в Хогвартс, ни к себе. Вы останетесь здесь. У нас есть комнаты, есть одеяла, есть пироги. И тишина, если она вам нужна. А если не нужна — есть разговоры.

Лайла покачала головой, будто хотела возразить, сказать, что она сильная, что ей не нужна помощь, что она справится сама. Но голос подвёл её.

— Я… я не хочу быть обузой, — прошептала она, и это «не хочу» прозвучало как «я больше не могу держаться».

Миссис Поттер шагнула к ней, взяла её за руки — не резко, а так, как берут хрупкую вещь, чтобы не сломать.

— Ты не обуза, милая. Ты семья Юны. А в этом доме семья не спрашивает, можно ли остаться. Семья просто остаётся. И мы вместе переживём эти дни.

Лайла закусила губу, пытаясь удержать слёзы, но одна всё равно скатилась по щеке. Она кивнула, не в силах говорить.

— Спасибо, — выдавила я. — Спасибо вам… за всё.

Миссис Поттер улыбнулась — не широко, а так, будто улыбка тоже должна быть бережной, чтобы не напугать.

— Никаких благодарностей. Сейчас главное — чтобы вы поспали. Или поели. Или посидели у камина. Что угодно, только не будьте одни.

Она повела нас наверх, в гостевые комнаты. Всё было просто, но очень уютно: тяжёлые шторы, мягкие пледы, запах лаванды. Миссис Поттер показала, где полотенца, где чай, где колокольчик, если вдруг понадобится что-то ночью.

— Отдыхайте, — сказала она у двери. — А я пока принесу пирог. С яблоками. Он всегда помогает, когда на душе тяжело.

Когда она ушла, мы остались втроём. Лайла села на край кровати, провела ладонью по покрывалу, будто проверяя, настоящее ли оно.

— Тут так тихо, — прошептала она. — Слишком тихо после больницы.

Лили села рядом с ней, положила голову ей на плечо:

— Пусть будет тихо. Мы можем просто сидеть. И не говорить про них… ну, про родителей… если не хочется.

Лайла слабо улыбнулась:

— Хочется. Просто… не сейчас. Сейчас хочется знать, что мы живы. Что мы тут.

Я села с другой стороны, взяла их за руки — её и Лили. Мы сидели так, переплетённые пальцами, и слушали, как тикают часы в коридоре.

А потом Лайла вдруг сказала, будто вспомнила что-то важное:

— Знаешь, я ведь даже фамилию тебе толком не называла. Ты всегда знала меня как Лайлу, и этого было достаточно. А моя настоящая фамилия — Хейл. Лайла Хейл. Мама была из Хейлов — это старый род, чистокровные, все такие… правильные, с портретами в галереях и фамильными девизами на латыни. Папа тоже был чистокровным. Они… они всегда говорили, что Хейлы не сдаются. Даже когда всё рушится.

Я сжала её руку:

— Теперь я знаю. И это ничего не меняет. Ты всё та же Лайла, которая в Шармбатоне прятала мне шоколадки в сумку, когда я грустила.

Лайла рассмеялась сквозь слёзы:

— Ну, Хейлы ещё и щедрые. Так что это у меня в крови.

Лили подняла голову:

— Хейл. Звучит… сильно. Как ветер. Или как скала.

Лайла снова вздохнула, но теперь в этом вздохе было чуть меньше тяжести:

— Да. Пусть будет скала. Мне сейчас нужна скала внутри.

Мы посидели ещё немного, а потом миссис Поттер вернулась с подносом: чайник, чашки, пирог, нарезанный большими ломтями, и три маленькие ложечки.

— Ешьте, — сказала она, ставя поднос на столик. — А потом, если хотите, можете лечь. Или можем просто сидеть и болтать про что-нибудь совсем неважное. Про квиддич. Про моду в Хогсмиде. Про то, какой Сириус невыносимый.

Мы рассмеялись. Не громко, не весело, но этого хватило, чтобы комната перестала казаться такой пустой.

Сириус действительно появился через минуту, ворвался, как ураган, и сразу стал слишком громким, слишком живым, будто специально старался заполнить собой эту тишину.

— Ну что, — сказал он, плюхаясь на пол рядом с нами, — пирог? Отлично. Я голоден, как дракон. А ещё я принёс новости. Джеймс где-то раздобыл свежий выпуск «Пророка», и там пишут, что Слизнорт… ну, он уходит. Говорит, что устал и хочет заняться коллекционированием редких вин.

Лайла замерла, будто услышала что-то очень важное.

— Уходит? — переспросила она. — Насовсем?

Сириус кивнул:

— Ага. Директор ищет замену. Говорят, будут звать кого-то из Франции. Или из Германии. Кого-то старого и важного.

Лайла посмотрела на меня, потом на Лили, потом снова на пирог, будто искала в нём ответы.

— А если… — начала она тихо, но потом собралась и сказала громче: — А если я предложу себя? Я училась в Колдостворце. У меня лучшие оценки по зельеварению. Я знаю составы, которые могут спасать жизни. Я… я могу преподавать.

В комнате снова стало тихо. Даже Сириус перестал жевать.

— Ты? — переспросил он. — Профессор Хейл?

Лайла расправила плечи, и в ней вдруг проступило что-то от тех самых Хейлов с портретов:

— Да. Профессор Хейл. И если меня возьмут… я хочу быть деканом Слизерина.

На этот раз тишина была другой. Не тяжёлой, а уважительной.

Лили первой улыбнулась:

— Знаешь, это идеально. Слизерину нужен кто-то, кто не будет с ними сюсюкаться. Кто скажет: «Сначала зелье, потом интриги».

Я кивнула:

— И ты справишься. Потому что ты знаешь, что такое ответственность. Ты знаешь, каково это — когда от твоих знаний зависят жизни.

Миссис Поттер тихо сказала:

— Если ты решишь писать письмо директору, я помогу. И если потом тебе понадобится место, где можно выдохнуть после тяжёлого дня — этот дом всегда открыт для тебя. Можешь жить здесь столько, сколько нужно. Пока не почувствуешь, что готова вернуться в свои комнаты в Хогвартсе.

Лайла посмотрела на неё, и в её глазах снова блеснули слёзы, но теперь это были слёзы благодарности:

— Спасибо. Это… это очень много значит.

Так и началось. В тот вечер, в уютной гостиной Поттеров, среди пирогов, тиканья часов и дружеских голосов, родилась новая профессор Хейл.

А на следующий день Лайла села за стол, достала пергамент, чернила и начала писать письмо директору Хогвартса. Её рука дрожала только в самом начале, а потом стала твёрдой.

«Уважаемый директор Дамблдор, — писала она. — Меня зовут Лайла Хейл. Я окончила Колдостворец с отличием по зельеварению и имею опыт работы в больничных лабораториях. Я хотела бы предложить свою кандидатуру на должность профессора зельеварения. Кроме того, я готова взять на себя обязанности декана факультета Слизерин…»

Я стояла у окна, смотрела, как она пишет, и чувствовала, как внутри что-то потихоньку начинает заживать. Не всё сразу. Но понемногу.

Потому что рядом были люди, которые не давали упасть. И потому что у Лайлы Хейл была цель. А цель — это тоже способ держаться на плаву.