Один шрам на двоих

«Корнелия»

— Лия, постой! — его хриплый, сбивающийся голос нагнал меня у самой дверцы, когда я судорожно дернула за ручку.

Лиам подался за мной следом, перехватив меня за запястье, но в его прикосновении не было грубости — лишь растерянность и попытка остановить это безумие.

— Какого чёрта ты творишь?.. — выдохнул он, глядя на меня потемневшими, полными тревоги глазами. — Ты же сама...

— Отпусти! — сорвалась я на истеричный шепчущий крик, выдергивая руку с такой силой, будто его пальцы обожгли мне кожу.

Я оттолкнула дверь настежь, чудом не задев его, и вихрем вылетела из машины.

Холодный воздух ударил в лицо, но он не мог остудить тот пожар, что бушевал внутри. Я неслась по дорожке к дому, спотыкаясь на ходу, чувствуя, как к горлу подступает ком от паники и жгучего стыда.

Влетев в прихожую, я даже не стала запирать входную дверь — на это просто не хватило бы пальцев, которые крупно дрожали. Вместо этого я метнулась на второй этаж, влетела в спальню и с грохотом захлопнула за собой дверь ванной комнаты.

Щелкнул замок.

Я бросилась к раковине, упершись в её края дрожащими руками, и подняла глаза на зеркало. На меня оттуда смотрела взъерошенная, раскрасневшаяся девчонка с безумным взглядом.

Что это было?! — пронеслось в голове набатом.

Я отвернула кран с ледяной водой и принялась отчаянно плескать её на лицо, пытаясь смыть жар чужих губ, этот дурацкий поцелуй и тупoe наваждение.

Внутри всё сжималось от ярости на саму себя. Я должна была ненавидеть его! Должна была бояться, презирать и искать любой шанс сбежать, а вместо этого сама полезла к нему на колени, как полная дура, потерявшая рассудок из-за пары красивых слов и большой мягкой игрушки.

Из груди вырвался надрывный всхлип. Я сползла спиной по холодной кафельной плитке на пол, обхватив колени руками, и зарылась лицом в сгиб локтя, не зная, то ли мне плакать от безысходности, то ли орать во весь голос.

Мысли вихрем носились в голове, перемешивая страх, злость и жгучий стыд.

Вдруг тишину дома нарушил глухой, уверенный стук в деревянную дверь спальни, а следом — тихий стук прямо в дверь ванной.

— Лия... — раздался низкий, хрипловатый голос Лиама. Он звучал совсем близко, прямо за тонкой преградой. — Не прячься от меня.

Я замерла, задержав дыхание, словно надеясь, что если я перестану шевелиться, он просто исчезнет. Но через секунду я услышала глухой звук — Лиам осел на пол по ту сторону двери, тяжело прислонившись к ней спиной.
Точно так же, как и я, только с другой стороны.

Несколько секунд стояла тягостная тишина, наполненная лишь нашими сбивчивыми дыханиями.

— Послушай, — продолжил он мягче, и в его голосе прозвучало редкое для него волнение.
— То, что только что произошло... это случилось не на пустом месте. И тебе не нужно из-за этого бежать и прятаться. Открой дверь, Лия. Давай просто поговорим.

Я закусила губу до боли, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы обиды на саму себя. Поговорить? О чем?! О том, как я потеряла голову и растаяла от одного взгляда своего похитителя? О том, что вся моя броня рухнула от глупой сахарной ваты и мягкого тигрёнка?

— Уходи... — выдавила я осипшим, дрожащим голосом, утыкаясь лбом в колени. — Просто оставь меня в покое.

— Я никуда не уйду, пока ты не откроешь, — твердо отозвался Лиам. Его голос раздавался так близко, казалось, протяни руку — и можно коснуться дерева двери, за которым он сидел. — Перестань воевать сама с собой.

Я зажмурилась, чувствуя, что страшно боюсь.

Но боялась я вовсе не его. Больше всего на свете я боялась сейчас поддаться этому голосу, открыть дверь и посмотреть ему в глаза. Потому что знала: если я снова увижу его взгляд, то уже не смогу сделать вид, будто ничего не было.

По ту сторону двери воцарилась долгая, звенящая тишина.

Я уже думала, что он всё-таки сдался и ушел, но вдруг тихий, бархатный голос Лиама зазвучал снова.

Только на этот раз это были не привычные английские слова.

Он снова заговорил на немецком. Низкий, чуть надломленный голос мягко и плавно выводил незнакомые для меня фразы, наполненные такой отчаянной интонацией, что у меня по коже побежали мурашки.

— Ich wollte das nicht. Ich wollte dich nur beschützen, aber jetzt kann ich nicht mehr ohne dich... (Я не хотел этого. Я просто хотел тебя защитить, но теперь я больше не могу без тебя...) — глухо произнес он, прижимаясь лбом к двери.

Я замерла, широко распахнув глаза, и перестала дышать. Я не понимала ни единого слова. Для меня это был просто поток чужих, незнакомых звуков, но от тембра его голоса, от того, с каким надрывом он произносил каждую фразу, внутри всё сжималось.

— Verdammt, Lia... Ich liebe dich. Schon seit dem ersten Moment. (Черт возьми, Лия... Я люблю тебя. С самого первого момента.)

Я сидела на холодном полу, прижавшись плечом к стене, и в полном недоумении хмурилась. Я понятия не имела, что именно он мне сейчас выговаривает — ругает ли за то, что я сбежала, угрожает или пытается оправдаться. Но от этой непонятной речи, звучавшей так близко и проникновенно, в груди всё равно поднималась странная, пугающая буря.

— Öffne die Tür, bitte... (Открой дверь, пожалуйста...) — прошептал он совсем тихо, и в этом глухом звуке сквозило столько усталости и мольбы, что мне стало трудно сделать вдох.

Я прикусила губу, зажмурившись от подступившей паники. Я всё еще злилась, всё еще боялась, но больше всего меня сводило с ума то, что я сидела по другую сторону стены и даже не знала, что он пытается мне сказать.

— Уходи, пожалуйста, — тихо сказала я.

Я не могла выносить этого. Вся эта безумная ситуация вихрем крутилась у меня в голове, разрывая её на части. Что мне делать? Я должна ненавидеть его — он плохой человек, похититель, опасный тип, из-за которого моя жизнь полетела к чертям. Но почему сейчас, когда он сидит по ту сторону двери, у меня буквально разрывается сердце? Я ведь не должна ничего к нему чувствовать!

За дверью на секунду замерло даже дыхание. А затем раздался его тихий, полный надежды и боли голос:

— Лия, пожалуйста, открой...

— Уходи! — заорала я, и горячие слёзы хлынули из глаз, застилая всё перед собой.

Я зажала рот ладонью, чтобы заглушить всхлипы, которые разрывали грудь изнутри. Больше я ничего не услышала в ответ — только тяжелую, давящую тишину, которая оглушала сильнее любого крика.

Продолжительная тишина за дверью казалась невыносимой. Я сидела на холодном полу ванной комнаты, прижимая ладони к лицу, пока плечи вздрагивали от беззвучных, надрывных рыданий.

Он действительно ушел. Больше не было ни тихого дыхания за доской, ни бархатного чужого языка, ни попыток достучаться. Только глухой вакуум, который давил на уши и выжигал изнутри все мысли.

Я не знаю, сколько времени прошло — минуты или вечность. Постепенно истерика стихла, сменившись тяжелой, звенящей апатией. Глаза горели, в горле першило от крика, а тело ломило от холода и напряжения.

Медленно поднявшись на дрожащих ногах, я подошла к раковине, плеснула в лицо ледяной воды и посмотрела в зеркало на свое отражение: бледная, с опухшими красными глазами и растрепанными волосами.
Настоящая катастрофа.

Собравшись с силами, я повернула замок и приоткрыла дверь ванной.

В спальне было пусто и тихо. Лиама и след простыл.

Я на ватных ногах вышла в комнате — никого. Только на кровати сиротливо лежал тот самый огромный полосатый тигрёнок, которого он выиграл для меня в тире. Его черные пуговицы-глаза смотрели прямо на меня, напоминая о всем сюрреализме этого дня.

В груди снова противно заныло. Я подошла к окну и осторожно заглянула вниз, на парковку. Машины Лиама на месте не было. Видимо, уехал. Сбежал от меня так же, как я только что сбежала от него.

И от этой мысли внутри стало до ужаса пусто, словно вместе с ним из дома ушла последняя искра, оставляя меня наедине с моими противоречиями, страхами и вопросами, на которые у меня всё еще не было ответов.

Утро выдалось тяжелым. Голова раскалывалась от вчерашних слёз, а под глазами залегли темные круги. Я пролежала без сна почти всю ночь, прокручивая в голове тот злосчастный поцелуй, его слова на немецком и то, как тяжело хлопнула входная дверь, когда он ушел.

Пересилив себя, я поднялась с постели, натянула первое попавшееся худи и, стараясь не думать о том, как буду смотреть ему в глаза, поплелась на кухню. Больше всего на свете мне сейчас требовалась чашка крепкого кофе, чтобы хоть немного привести мысли в порядок.

Зайдя на кухню, я замерла у входа.
У стола стоял Джереми, сосредоточенно помешивая ложкой кофе. Никаких следов Лиама.

Я растерянно моргнула, оглядывая пустые стулья, и перевела взгляд на Джереми, чувствуя, как внутри неприятно ёкает от дурного предчувствия.

— Доброе утро... — неуверенно произнесла я, прислонившись к косяку. — А где Лиам?

Джереми поднял на меня взгляд, чуть заметно пожал плечами и сделал глоток из чашки.

— Понятия не имею, — спокойно ответил он. — Я его с самого утра не видел. И машины на парковке нет — судя по всему, куда-то уехал еще на рассвете.

Новость о том, что Лиама нет дома со вчерашнего вечера, кольнула под ребрами неприятной, острой болью. Меня неожиданно задело, что он так просто взял и уехал, не сказав ни слова после всего, что между нами произошло. Серьезно? Просто бросил меня здесь после всего этого цирка?

Но тут же, перехватив эту волну обиды, я мысленно одернула себя. Стоп. Хватит. Чего ты ждала? Что он будет крутиться вокруг тебя? Это же идеальный расклад.

Я глубоко вздохнула, стараясь заглушить странную пустоту в груди, и убедила себя, что это к лучшему. Никаких напряженных взглядов, никаких опасных разговоров, никаких взрывоопасных искр. Теперь я предоставлена сама себе, и это именно то, чего я так отчаянно добивалась.

— Понятно, — как можно более равнодушно бросила я Джереми, отворачиваясь от него.

Я подошла к шкафчику, достала чашку и принялась за привычные действия: засыпала зерна в кофемашину, дождалась, пока забренчит устройство, и влила в ароматную темную жидкость немного молока. Запах свежего кофе немного успокоил нервы.

Я сделала первый глоток, чувствуя, как горячий напиток приятно обжигает горло, и попыталась убедить себя, что теперь всё снова под контролем.

Не успела я сделать и второго глотка кофе, как на пороге кухни появилась Шарлотта. Она выглядела собранной, но во взгляде читалась смесь напряжения и какого-то странного беспокойства.

— Лия, послушай, давай поговорим, — мягко, но настойчиво начала она, делая шаг ко мне.

Я тут же ощетинилась, сжав чашку в руках так, что побелели костяшки. Воспоминания о том, как она крутилась вокруг Лиама и какая между ними была атмосфера, вспыхнули в памяти с новой силой.

— Нам не о чем говорить, Лотта, — холодно бросила я, отводя взгляд в сторону. — Серьёзно, побереги своё красноречие для кого-то другого.

Джереми, заметив накаляющуюся обстановку между нами, быстро сориентировался. Он поставил свою чашку на стол, неловко кашлянул и поспешил ретироваться.

— Пожалуй, я оставлю вас, — миролюбиво произнес он, бросив на меня извиняющийся взгляд. — Солнышко, если что — я в гостиной.

Джереми тут же испарился за дверью, оставляя нас один на один. Я моментально развернулась, не желая выслушивать никакие её оправдания.

— Я пожалуй тоже пойду, — чеканя каждое слово, бросила я, собираясь уйти.

Я уже сделала шаг к выходу, как Шарлотта стремительно перехватила меня за руку. Её пальцы легли на запястье, заставляя замереть.

— Лия, погоди, умоляю, послушай! — в её голосе звучала паника. — Я знаю, как всё выглядит, но я всё продумала. У меня есть план, мы можем сбежать отсюда прямо сейчас...

Я резко выдернула руку из её пальцев, отступив на шаг назад, и посмотрела на нее с глухим раздражением. Она снова заговорила о побеге разве ей так плохо здесь ?

— Снова твой побег? — горько и насмешливо бросила я, скрестив руки на груди. — Серьезно, Лотта? Ты думаешь, я брошусь исполнять твои планы после всего? Хватит.

Шарлотта испуганно моргнула, пытаясь возразить:

— Но Лия, они же похитили нас! Мы не можем здесь оставаться, нужно использовать шанс...

— Хватит! — оборвала я её резким, ледяным тоном, решая сыграть свою роль до конца, чтобы она даже не пыталась втягивать меня в авантюры. — Оставь свои планы при себе. Мне некуда бежать, да и незачем.

Лотта опешила, растерянно открыв рот:

— В смысле... незачем?! Ты хочешь сказать, что смирилась? После всего?!

Я напустила на себя вид наигранного спокойствия, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Настоящие мои мысли и планы по поводу побега были надежно спрятаны глубоко внутри — никому, тем более Лотте, пока не стоило знать, что на уме на самом деле.

— Именно так, — чеканя каждое слово, произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Мне здесь хорошо. И я хочу быть с Лиамом. Поэтому забудь про свой побег и больше никогда не заводи об этом разговор.

Шарлотта отшатнулась от меня, словно от удара, не веря собственным ушам. В её глазах читался абсолютный шок и немой вопрос — как подруга могла так быстро сломаться и выбрать своего мучителя.

А я лишь развернулась к ней спиной, скрывая истинную бурю эмоций. Пусть думает, что я сдалась. Пусть верит в эту ложь — так было безопаснее для меня.

— Уходи, Лотта, — бросила я через плечо холодным, не терпящим возражений тоном.
— Больше нам не о чем говорить.

Пару секунд в кухне стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь моим сбивчивым дыханием. Шарлотта всхлипнула, сделала шаг назад, а затем я услышала, как её быстрые, шальные шаги зачастили по коридору. Хлопнула дверь комнаты.

Я осталась на кухне одна. Опустившись на стул перед остывшей чашкой кофе, я закрыла лицо руками, наконец позволяя себе дать волю всему накопившемуся отчаянию.

Я сидела за столом, бездумно глядя на остывшую чашку кофе, пока плечи продолжали дрожать от беззвучных рыданий.

Разговор с Шарлоттой выжел из меня последние остатки сил. Все тени прошлого, весь этот кошмар из подвала снова ожили, вырвались наружу и ударили с удвоенной силой.

В этот момент дверь гостиной тихо скрипнула, и в проеме показался Джереми.

Судя по его виноватому и растерянному виду, он слышал если не всё, то большую часть нашей перепалки с Лоттой.

Он не стал подходить слишком близко, словно чувствуя, что любое движение может спровоцировать новый взрыв. Джереми прислонился плечом к косяку и тихо, виновато произнес:

— Лия... Прости. Я правда не хотел, чтобы всё так вышло.

Я медленно подняла на него покрасневшие, опухшие от слез глаза. Во мне уже не осталось злости на него — только глухая, звенящая усталость.

— Вы все хороши, — горько и тихо усмехнулась я, отводя взгляд в сторону. — Вы думаете, что можете просто играть нашими жизнями, ломать нас, а потом делать вид, что ничего не произошло?

Джереми тяжело вздохнул, опуская глаза. Ему нечего было ответить, потому что он знал — я права.

— Лиам вернется, и вам придется поговорить, — осторожно добавил он через минуту. — То, что он уехал... поверь, он тоже на пределе. Вы оба наломали дров.

— Мне всё равно, — соврала я, хотя при упоминании Лиама внутри снова неприятно кольнуло. — Пусть катится куда хочет.

Я резко встала из-за стола, оставляя недопитый кофе, и направилась к выходу из кухни. Джереми молча посторонился, давая мне пройти. Больше всего на свете мне сейчас хотелось забиться в самый дальний угол, закрыть глаза и сделать вид, что этого страшного сна под названием «моя новая жизнь» просто не существует.

Я поднялась наверх, стараясь не думать ни о Шарлотте, ни о Джереми, ни тем более о Лиаме. Но стоило мне зайти в свою комнату, как взгляд снова упал на ту самую кровать, где сидел плюшевый тигрёнок.

Казалось, каждый угол в этом доме был пропитан воспоминаниями о вчерашнем дне: о тире, о странном чувстве безопасности рядом с ним, о том самом безумном поцелуе и о его отчаянных словах на немецком, смысл которых теперь казался еще более загадочным и манящим.

Меня колотило от нервного напряжения. Я подошла к окну, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Улица была пуста, серое небо затягивало тучами, предвещая дождь.

Что со мной происходит? — этот вопрос бился в висках с пугающей регулярностью.

Я ведь только что кричала Лотте о том, какой он монстр, как они издевались надо мной, как меня чуть не угробили в том подвале. И это была чистая правда. Они — мои похитители. Преступники. Люди, от которых нужно бежать сверкая пятками, используя любой удобный момент.

Так почему же тогда, когда Джереми сказал, что Лиама нет, внутри всё сжалось от обиды? Почему мысль о том, что он уехал и, возможно, больше не вернется, отзывалась такой острой, сосущей болью в груди?

Я закрыла глаза, сжав кулаки до боли в ногтях. Я ненавидела эту двойственность. Я ненавидела его за то, что он сделал со мной, но еще больше я ненавидела себя за то, что позволяла этой ледяной стене между нами таять от одного его взгляда или прикосновения.

Проведя в комнате несколько часов в полном одиночестве и пытаясь собрать осколки собственного рассудка, я услышала внизу глухой звук хлопнувшей входной двери.
Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.

Вернулся.

Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Я резко выпрямилась у окна, затаив дыхание.

Снизу донесся глухой стук закрывающейся двери, а затем тяжелые, уверенные шаги.

Я окаменела посреди комнаты. Ноги будто приросли к полу, а в ушах зашумела кровь. Выйти? После всего, что я высказала Лотте, после моих слез и его вчерашнего ночного признания на немецком — нет, я не могла заставить себя сделать даже шаг к двери.

Вместо этого я бесшумно подкралась к приоткрытой двери спальни и замерла, вслушиваясь в каждый звук, доносящийся из коридора первого этажа.

— Ну наконец-то, — раздался голос Джереми. В его тоне слышалось облегчение, смешанное с легким напряжением. — Где тебя черт носил со вчерашнего вечера? Тут такое творилось...

Повисла короткая пауза. Я напрягла слух, пытаясь уловить ответ Лиами, но он ответил слишком тихо, почти неразборчиво. По его интонации и тяжелому, уставшему выдоху сразу было понятно: он вымотан до предела. Голос звучал глухо и хрипло, выдавая бессонную ночь и колоссальное внутреннее напряжение.

— Понятно... — снова заговорил Джереми, судя по звукам, перекладывая что-то на кухне. — Она весь день просидела наверху. С Лоттой они знатно пошумели, кстати. Лия в полном отчаянии.

Я закусила губу до боли. Зачем он докладывает ему обо всем?

Снова последовал тихий обмен фразами, разобрать который было уже невозможно. Я лишь пыталась по интонациям Лиама понять, в каком он состоянии. Злится ли он? Устал? Разочарован?

Но в его голосе не было привычной жесткости или холода — только глухая, тяжелая обреченность, от которой у меня почему-то снова защемило в груди.

Прошло еще некоторое время. Я уже перестала подслушивать, отошла от двери и просто сидела на краю кровати, глядя в одну точку.

Внутри меня шла жестокая, изнуряющая борьба. С одной стороны, я отчаянно надеялась, что он не придет.

Мне до ужаса не хотелось с ним разговаривать, снова открывать те же самые раны, смотреть в его глаза и пытаться разобраться в том хаосе, который он оставлял после себя.

Но с другой...

С другой стороны, с каждой минутой тишины в груди нарастало какое-то странное, томительное ожидание. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху в коридоре, подсознательно желая услышать его тяжелые шаги на лестнице.

Эта двойственность сводила с ума. Я боялась нашей встречи и одновременно ждала её, сама не понимая, чего хочу на самом деле.

До полуночи он так и не пришел.

Прошло уже два дня.

Начались те самые дни глухого, осязаемого напряжения, когда воздух в доме буквально трещал по швам. Лиам действительно перестал преследовать меня разговорами, попытками объясниться или какими-то прикосновениями. Он словно заперся в своей собственной броне, решив больше не давить на меня.

Мы находились в одном доме, но старательно избегали друг друга, как две заведенные пружины, готовые сорваться от малейшего толчка.

Я отчетливо помню один такой момент. Днем я зашла на кухню, надеясь быстро заварить чай. Едва толкнув дверь и сделав шаг внутрь, я столкнулась с ним лицом к лицу — Лиам как раз направлялся к выходу.

Мы оба резко замерли. В воздухе мгновенно повисло тягостное, почти осязаемое молчание. Он бросил на меня быстрый, тяжелый взгляд из-под темных ресниц, в котором читалась та же глухая усталость, что и у меня. Никто из нас не произнес ни слова.

Не сказав ни единого звука, Лиам молча отступил в сторону, позволяя мне пройти, и быстрым шагом вышел из кухни, стараясь даже не задеть меня плечом.

Я смотрела ему вслед с замершим сердцем, чувствуя, как внутри одновременно разливаются горькое облегчение и странная, колющая пустота. Мы оба старались не пересекаться, но с каждым таким молчаливым столкновением дышать становилось только труднее.

Сегодня утром всё было точно так же.

Я пришла на кухню, надеясь быстренько сделать себе что-нибудь поесть, пока там никого нет. Но едва переступила порог, как увидела Лиама — он стоял у плиты, сосредоточенно помешивая что-то на сковороде.

Инстинктивно, по уже выработавшейся за эти дни привычке избегать любых контактов, я тут же резко развернулась, собираясь бесшумно уйти обратно в комнату.

Но в этот раз всё пошло иначе. Впервые за долгое время он нарушил молчание.

— Можешь не убегать, — его голос прозвучал тихо, но неожиданно твердо. — Я тебе приготовил завтрак. Поешь, а я уйду.

Я замерла на месте, вскинув голову.

Обернувшись, я посмотрела на него и на секунду потеряла дар речи. В его глазах и во всей его ссутуленной фигуре читалось столько глубокой обиды, усталости и боли, что моё сердце пропустило удар. На минуту я просто онемела, не зная, что ответить на эту тихую, сданную без боя капитуляцию.

А когда я наконец опомнилась и попыталась подобрать слова, на кухне уже было пусто. Лиам молча оставил сковороду на плите и скрылся в коридоре, оставив меня наедине с тяжелым комом в горле и остывающим завтраком.

На секунду мне показалось, что нужно сорваться с места, броситься за ним в коридор и сказать... хотя бы просто сказать «спасибо». Остановить его, потребовать, чтобы он не уходил вот так, с этим разбитым выражением лица.

Но я тут же резко оборвала себя. Серьезно? Ты хочешь бежать за своим похитителем? После всего?

Я судорожно выдохнула, сжала пальцы в кулаки и заставила себя сделать шаг вперед, к плите. Здравый смысл взял верх, хотя внутри всё протестовало против этого решения.

На сковороде аккуратно лежал омлет, еще шедший легким паром. Он действительно приготовил его для меня.

Я села за стол, чувствуя себя последней сволочью, и механически взяла вилку. Еда казалась пресной и безвкусной, каждый кусок застревал в горле, но я заставляла себя есть, пытаясь заглушить эту противную, скребущую на душе вину, которая с каждой минутой становилась только сильнее.

Я уже практически доела свой завтрак, когда на кухню снова вошел Лиам. Он выглядел собранным, в легкой куртке, словно и не собирался задерживаться дома. Пройдя к тумбе у выхода, он молча взял лежавшие там ключи и уже собирался направиться к двери.

Слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела себя остановить.

— Ты снова уходишь? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

Лиам остановился, но оборачиваться не стал. Его спина была напряжена до предела.

— Да, — коротко бросил он.

Я помедлила секунду, чувствуя, как внутри снова поднимается эта дурацкая, липкая тревога.

— Надолго? — вырвалось у меня само собой.

Он слегка повернул голову, бросив на меня короткий взгляд через плечо. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли удивление от того, что мне вообще есть до этого дело, то ли усталая нежность.

— Нет, — глухо ответил он. — Скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, он резко отвернулся и вышел, а за входной дверью тут же послышался тихий щелчок замка и глухой звук шагов, удаляющихся по лестнице.

Время тянулось медленно, превращая минуты в тягучие часы. Я поднялась в свою комнату, взяла с полки первую попавшуюся книгу и устроилась на кровати, пытаясь сосредоточиться на строчках.

«Скоро вернусь», — звучало в моей голове эхом.

Я раз за разом перечитывала один и тот же абзац, но буквы расплывались перед глазами, а смысл написанного наотрез отказывался доходить до сознания. Каждые несколько минут я машинально поднимала взгляд на дверь, прислушиваясь к любому шороху в коридоре или шуму на улице.

Но его всё не было.

Прошел час, потом второй, а за окном серый дневной свет начал постепенно сменяться сумерками. Вопреки здравому смыслу, который твердил, что мне должно быть всё равно, внутри нарастало глухое беспокойство.

Я захлопнула книгу, отложила её в сторону и снова подошла к окну, заглядывая на пустую парковку в ожидании знакомой машины.

Я не заметила, как за чтением меня сморил сон. Проснулась я от того, что затекла шея, а в комнате стояла кромешная тьма. С трудом разлепив глаза, я нашарила на тумбочке телефон и зажгла экран.
На часах было уже за полночь.

Я резко села на кровати, сонливость вмиг слетела с меня. Оглядев полутемную комнату, я интуитивно поняла, что Лиама здесь нет. По спине пробежал неприятный холодок. Он что, всё еще не вернулся?

С момента его ухода прошло почти полдня, а теперь уже наступила глубокая ночь. Тревога, которую я пыталась весь вечер заглушить чтением, вернулась с новой силой, вгрызаясь в грудь неприятным предчувствием.

В горле пересохло, а во рту ощущался неприятный привкус. Решив, что стакан воды поможет хоть немного унять этот липкий страх, я тихонько поднялась с постели, нащупала босиком тапочки и бесшумно вышла в темный коридор.

На цыпочках миновав лестницу, я спустилась на первый этаж и направилась к кухне, надеясь застать там хотя бы тишину и спасительную прохладу.

Добравшись до кухни, я толкнула дверь, собираясь нащупать выключатель, но замерла на пороге.

В комнате царил полумрак, освещенный лишь тусклым светом уличного фонаря из окна. За кухонным столом, ссутулившись и тяжело опустив плечи, сидел Лиам.

Перед ним стоял стакан с недопитым крепким алкоголем, а сам он выглядел донельзя измотанным, словно за эти сутки сбросил еще пару лет жизни.

Значит, он всё-таки вернулся. Но судя по тому, в каком состоянии он здесь сидел в одиночестве посреди ночи, возвращение это явно не принесло ему никакого облегчения.

Я замерла на пороге, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой мрачной, удушливой картины. Злость, страх и непонятно откуда взявшаяся жалость смешались в один горький ком.

Сделав шаг вперед, я тихо приблизилась к столу. Лиам даже не поднял головы, продолжая отрешенно смотреть на янтарную жидкость в гранненом стакане.

— Ты что делаешь? Почему сам сидишь? — мой голос прозвучал излишне резко в ночной тишине, выдавая дрожь, которую я безуспешно пыталась скрыть.

Он молчал, тяжело и прерывисто дыша. Не дожидаясь ответа, я решительно протянула руку и резким движением перехватила стакан прямо у него из-под носа, отставив его на другой конец стола подальше от него.

Лиам наконец дернулся, медленно поднимая на меня тяжелый, затуманенный взгляд.

— Нельзя так, слышишь? — выдохнула я. — Хватит уже.

Лиам прикрыл глаза на секунду, тяжело выдохнув, а когда посмотрел на меня снова, во взгляде читалась такая глухая, всепоглощающая тоска, что у меня внутри всё оборвалось.

— Лия, пожалуйста, давай без твоих этих комментариев... — хрипло и устало произнес он, проводя ладонью по лицу. — Мне и без этого тошно.

Я замерла, сглотнув подступивший к горлу ком. Злость куда-то испарилась, оставив лишь пугающую пустоту и тревогу. Я обошла стол и опустилась на стул напротив него, не сводя с него глаз.

— Что случилось? — тихо спросила я, и на этот раз в моём голосе не было ни упрёка, ни фальши — только искреннее желание понять, что опять разрушило его до основания.

Лиам молчал долго.

— Ничего, — наконец глухо бросил он.

— Ты сидишь посреди ночи один с алкоголем и выглядишь так, будто весь мир только что рухнул. Это не похоже на «ничего».

— Лия...

— Что?

Он поднял на меня глаза. В них не было привычной уверенности. Только глухая, звенящая усталость.

— Сегодня просто плохой день.

— Какой?

Лиам замер. На несколько секунд его взгляд снова опустился на стакан, который я ранее отодвинула от него.

— День, который я ненавижу каждый год.

Я нахмурилась.

— Почему?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья — лишь горькая ирония.

— Потому что некоторые даты лучше не вспоминать.

— Почему? — вырвалось у меня тихо.

Лиам снова горько усмехнулся, не сводя с меня глаз:

— Потому что в этот день, много лет назад, я потерял то немногое, что делало меня человеком. И всё, что я делаю с тех пор — это пытаюсь не дать этой тьме поглотить меня окончательно.

Я не стала давить, понимая, что сейчас задеваю что-то слишком откровенное, старое и кровоточащее. Вместо этого я лишь молча подвинулась чуть ближе, давая ему понять, что в этой полутемной кухне он больше не один.

Он молчал так долго, что мне показалось, будто он больше ничего не скажет, уйдет в себя окончательно. В кухне было слышно только то, как тяжело и прерывисто он дышит.

— Сегодня годовщина смерти сестры, — наконец выдавил он из себя, и голос его сорвался на самом тихом слове, превратившись в едва слышный шепот.

Внутри меня всё похолодело.
Я замерла, чувствуя, как этот короткий факт в один миг меняет абсолютно всё. Боль, которую он носил в себе, перестала быть абстрактным «криминалом» или тяжестью его мира — она получила имя. Настоящую, человеческую потерю.

— Мне очень жаль, — прошептала я, и это были единственные слова, которые в этот момент действительно имели хоть какой-то смысл.

Лиам открыл рот, собираясь продолжить, но тут же замер. Было видно, как тяжело ему дается каждое слово, как борьба с самим собой заставляет его пальцы вцепляться в край стола. Он словно стоял на краю пропасти, боясь сделать шаг.

— Можешь не рассказывать, — тихо оборвала его я, мягко положив руку рядом с его сжатыми кулаками.

Лиам резко поднял на меня глаза, в которых смешались удивление и недоверие.

— Ты не хочешь знать? — хрипло спросил он, словно не веря, что кто-то готов избавить его от этого допроса.

— Хочу, — честно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Но не настолько, чтобы заставлять тебя говорить через силу.

Лиам замер, глядя на мою руку, лежащую рядом на столе. Он тяжело сглотнул, а когда заговорил снова, его голос звучал так тихо и надломленно, что мне пришлось буквально вслушиваться в каждое слово.

— Она умерла, когда ей было семнадцать... — Лиам закрыл глаза, словно перед его внутренним взором снова возникла эта картина. — Совсем девчонка. Я обещал ей, что защищу. Обещал, что мы выберемся из того дерьма, в котором росли. Но не успел.

Он сжал зубы так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Её продали... наш собственный отец продал её в бордель. Когда я наконец вышел на след и смог вытащить её оттуда, было уже слишком поздно. Она была вся побитая, измученная... её заживо запытали до смерти.

От услышанного у меня внутри всё оборвалось, а кровь застыла в жилах. Воздух вдруг стал тяжелым, липким, невыносимым.

Я отпрянула назад, прижав ладони к губам, не в силах сдержать вспыхнувший в груди ужас и жгучую, ослепляющую жалость. Все те ужасы, о которых я думала раньше, меркли перед этой чудовищной, невыносимой болью, которую он носил в себе каждый день своей жизни.

Лиам поднял на меня покрасневшие, воспаленные глаза, в которых стояли непрошеные слезы, но голос его вдруг стал ледяным, звенящим от сдерживаемой ярости.

— Когда я увидел её... лежащую там, изуродованную, холодную, — прошептал он, и каждое слово падало на стол тяжелым камнем, — я поклялся себе. Я поклялся кровью, что отомщу каждому. Каждому, кто хоть как-то причастен к её смерти. Каждой твари, которая смотрела на это или была частью той системы.

Я стояла  не шевелясь, боясь вздохнуть, пробираемая дрожью от его взгляда. А Лиам медленно подался вперед, заглядывая мне прямо в душу, и его губы горько и жутко скривились.

— Но знаешь что сейчас самое страшное, Лия? Самое большое проклятие?

Я молча покачала головой, чувствуя, как внутри всё замирает в предчувствии катастрофы.

— Что твой отец — один из них, — слова ударили по мне сильнее любого физического удара. — Он был частью этого. Одним из тех, кто сломал её жизнь. И по всем законам, по всей моей клятве... я должен тебя убить. Уничтожить всё, что связано с ним, стереть его род. Я должен отомстить, а не сидеть здесь, сходя с ума и умирая от любви к тебе.

Мир вокруг меня в этот момент рухнул окончательно. Воздух исчез из легких. Я упала на стул, вжавшись в спинку, с расширенными от ужаса и шока глазами. Всё тело онемело, а в ушах зазвенел громкий, оглушающий звон.

Мой собственный отец. Человек, из-за которого я оказалась здесь. И человек, чья кровь текла во мне.

Я смотрела на Лиама и не узнавала его, а вместе с тем не могла вымолвить ни единого звука — меня придавило чудовищной, неподъемной правдой, от которой больше негде было спрятаться.

Не раздумывая ни секунды больше, пока в голове всё гудело от этого безумия, я резко протянула руку, схватила тот самый стакан с крепким алкоголем, который минуту назад пыталась у него отобрать, и залпом выпила его содержимое до дна.

Обжигающая, едкая жидкость обожгла горло огнем, заставив меня закашляться и судорожно втянуть воздух, но этот резкий физический удар помог заглушить тот ужас, что разрывал меня изнутри.

Огонь внутри немного притупил острую, невыносимую боль в груди.
Лиам резко вскочил со стула, с расширенными от шока глазами глядя на меня.

— Лия! Ты с ума сошла?! — он попытался выхватить пустой стакан у меня из рук, но я отшатнулась.

Я смотрела на него сквозь пелену выступивших от жжения и отчаяния слёз. Внутри всё сопротивлялось, отказываясь принимать услышанное. Этого просто не могло быть.

— Ты лжешь... — мой голос звучал тихо, надломленно, но в нём не было истерики. Только глухое, отчаянное отрицание. — Ты говоришь ужасные вещи. Мой отец... мой папа — он всю жизнь работал обычным бухгалтером. Бумажки, цифры, скучные отчеты. Он боялся собственного отражения в зеркале, Лиам! Какое он вообще имеет отношение к твоей сестре? К этому аду?

Я покачала головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Ты просто пытаешься найти оправдание, чтобы ненавидеть меня... или чтобы убедить себя в том, что должен сделать это, — слёзы всё-таки прорвались, покатившись по щекам, но я не сводила с него упрямого, полного боли взгляда. — Мой отец никого не мог убить или покалечить. Ты ошибаешься. Или просто сошел с ума от своей мести.

Лиам замер, глядя на меня так, будто я только что нанесла ему удар. В его глазах отразился целый спектр тяжелых, противоречивых эмоций: боль, отчаяние и горькая, злая ирония.

Он медленно опустился обратно на стул, тяжело уперевшись локтями в колени и закрыв лицо руками. Из его груди вырвался глухой, надрывный смешок, в котором не было ничего человеческого.

— Обычный бухгалтер... — повторил он сквозь пальцы, и звук его голоса резал слух своей безысходностью. — Лия, ты правда думаешь, что монстры ходят с топорами и в испачканных кровью пальто? Нет. Самые страшные из них носят идеальные костюмы, пахнут дорогим парфюмом и делают вид, что весь этот ужас существует где-то в параллельной вселенной.

Он опустил руки и посмотрел на меня тяжелым, пронзительным взглядом, от которого по спине побежали мурашки.

— Твой отец не марал руки сам. Ему не нужно было этого делать. Он был тем, кто прикрывал схемы. Тем, кто отмывал деньги, на которые покупали и продавали людей, в том числе мою сестру. Он был финансовым мозгом всей этой гребаной сети, пока остальные делали грязную работу.

Я судорожно втянула воздух, пытаясь возразить, но Лиам тут же горько усмехнулся, опережая мои слова:

— Твой отец мертв. Он унес все свои секреты в могилу, избежав правосудия и расплаты. Но знаешь, что самое страшное, Лия? — он наклонился ближе, заглядывая мне прямо в глаза. — Кровь грехов не смывается со смертью. Его империя, его грязные деньги... всё это осталось здесь. Осталось тебе.

Я отшатнулась от него, чувствуя, как земля окончательно уходит из-под ног. Вся моя жизнь, все воспоминания об отце, который казался мне безупречным, рассыпались в прах прямо на глазах, превращаясь в чудовищную ложь.

— Нет... — прошептала я, бессильно опускаясь на стул напротив. Голос дрожал, а слёзы ручьями текли по лицу, смывая последние остатки прежнего мира. — Мой папа не мог...

— Мог, — жестко, но бесконечно больно оборвал он. — И я годами шел по этому следу. Пока не встретил тебя.

Лиам протянул руку и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, стер слезу с моей щеки.

— Я бы отдал всё на свете, чтобы это оказалось неправдой, — тихо сказал он. — Потому что прямо сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что из-за этой проклятой мести мы оба уже мертвы.

Нет, нет, этого не может быть...

Эта мысль билась в моей голове испуганной птицей, заглушая все остальные звуки. Я судорожно цеплялась за неё, как за последний соломенный плот посреди бушующего океана.
Как? Как мой отец мог быть причастен к мафии?!

Человек, который сутулился над бумагами до поздней ночи, который строго следил, чтобы я вовремя ложилась спать, который с такой нежностью гладил меня по голове и приносил мне по выходным горячие булочки из пекарни на углу...

Тот самый папа, чьи руки пахли типографской краской и мятными леденцами, который вздыхал при виде брошенного на тротуар фантика и переводил через дорогу бездомных собак...

Внутри меня всё кричало от несоответствия. Это была какая-то сюрреалистичная, кошмарная параллельная реальность.

— Ты ошибаешься, — прошептала я, обхватив себя руками в попытке унять крупно бьющуюся дрожь. — Ты что-то перепутал,. Документы... их могли
сфальсифицировать. Или подделать подпись. Мало ли людей с такими же именами! Ты же не мог... ты не проверял до конца!

Я смотрела на него глазами, полными отчаянной мольбы, умоляя подтвердить, что это глупая ошибка. Что мой мир не рушится прямо сейчас.

Но Лиам не отвёл взгляд. Его молчание и тяжёлый, полный сочувствия вздох ранили больнее любых слов.

Он заметил, как меня начинает трясти от подступающей паники. Он мгновенно сократил расстояние между нами, пересел на стул поближе и, не спрашивая разрешения, крепко взял меня за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Эй, тише, Лия, посмотри на меня, — его голос звучал неожиданно мягко, но твердо, возвращая меня в реальность. — Посмотри на меня.

Я замерла, тяжело дыша, глядя на него сквозь пелену слез.

— Я знаю, как это звучит. И я бы отдал всё, чтобы это была ошибка, — тихо произнес он, слегка сжав мои плечи. — Но скажи мне... Ты никогда не замечала у отца ничего странного? Ничего, что казалось бы подозрительным, выбивающимся из образа обычного бухгалтера? Вспомни.

Я судорожно сглотнула, пытаясь заставить мозг работать сквозь этот оглушающий шок.

Воспоминания начали лихорадочно проноситься перед глазами: его ночные запертые кабинеты, телефонные разговоры шепотом, строгий запрет заходить в его рабочий сейф... И вдруг в памяти всплыло то, что я так долго пыталась забыть.

Год после их смерти. Когда я разбирала его старые вещи в кабинете.

— Листочек... — вырвалось у меня едва слышно, а по спине побежали ледяные мурашки. — Когда папа умер... я нашла в его блокноте странный листочек. Там был какой-то набор символов... немецкий код.

Лиам резко напрягся, его дыхание стало тяжелым.

— Какой код, Лия? Что там было?

— Несколько рядов букв и цифр... и подпись на немецком, — я с ужасом посмотрела на него, вспоминая, как сама же потом использовала этот шифр, пытаясь разобраться в папиных делах, и случайно наткнулась на Лиама и Джереми. — Я думала, это просто какая-то бессмыслица...

Лиам закрыл глаза на секунду, а когда открыл, в них застыла горькая, окончательная правда.

— Это не бессмыслица, — тихо ответил он, и каждое слово падало на меня как свинцовая плита. — Это был код доступа. От банковской ячейки, где твой отец хранил все документы, компромат и всю эту гребаную бухгалтерию теневого бизнеса. Именно по этому коду я... и Джереми... в итоге вышли на всю эту сеть.

Мир вокруг меня окончательно рухнул. Воздух застрял в легких. Я сидела перед Лиамом в полном, звенящем шоке, осознавая, что мой собственный отец действительно был частью того кошмара, который уничтожил семью человека, сидящего передо мной.

— Не может быть... — сорвалось с моих губ.

Голос звучал тонко и чужой, словно принадлежал кому-то другому. Мой собственный мозг отказывался обрабатывать эту информацию, захлопывая двери перед страшной реальностью.

Бумажник, старый блокнот, тот злосчастный листок с немецким кодом, который я так бережно хранила как память о нем... Всё это оказалось ключом к логову монстров. Мой милый, заботливый отец был архитектором чужих смертей.

Я отшатнулась от Лиама, чувствуя, как подкашиваются ноги. Земля буквально уходила из-под ног, оставляя меня падать в бесконечную пропасть.

— Не может быть... — повторила я громче, и в этом звуке смешались истерика и полный, звенящий отказ верить.

Мне нужен был воздух. Мне нужно было заглушить этот голос в голове, который теперь шептал правду громче любых доказательств.

Не говоря больше ни слова, я резко , схватила бутылку с тем самым крепким алкоголем, который Лиам пил всю ночь, и прямо из горла сделала большой, жадный глоток.

Обжигающая жидкость огненной волной прокатилась по горлу, ударила в голову и обожгла желудок, но принесла долгожданное оцепенение.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как по щекам снова катятся слёзы, глядя перед собой стеклянными, опустошенными глазами.

Я опустила бутылку на стол, чувствуя, как алкоголь начинает туманить сознание, притупляя эту невыносимую, разрывающую изнутри боль. Медленно подняв глаза на Лиама, я задала вопрос, который сейчас жег меня сильнее любого огня:

— То есть... я тоже виновата в смерти твоей сестры?

Мой голос дрожал, а в глазах застыл немой, отчаянный ужас.

Лиам резко вскинул голову. В его взгляде мелькнула паника, и он тут же подался вперед, хватая меня за руки. Его пальцы были горячими, а хватка — крепкой, до боли.

— Нет, Лия. Смотри на меня. Нет, — твердо, чеканя каждое слово, произнес он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты здесь ни при чем. Ты даже не знала об этом. Ты была ребенком, когда всё это происходило, и твой отец ограждал тебя от своего дерьма так сильно, как только мог.

Он сжал мои ладони еще сильнее, заставляя всем существом почувствовать каждое его слово.

— Ты — это не твое прошлое, Лия. И ты — точно не твои родители, — тихо добавил Лиам, глядя мне прямо в глаза с такой пронзительной нежностью и болью, что у меня снова защипало в носу. — Я поклялся отомстить тем, кто ее отнял, но ты... ты единственное светлое, что осталось в моей жизни. Я никогда не винил тебя. И никогда не обвиню.

От его слов в груди разлилось жгучее, болезненное тепло, но тут же сверху навалилась тяжесть выпитого алкоголя.

Комната резко качнулась перед глазами, пол ушел из-под ног, а в голове зашумело. Резкий прилив горькой, отчаянной нежности и невыносимой жалости к нам обоим накрыл меня с головой.

Я больше не могла думать. Я не хотела больше думать ни о прошлом, ни о мертвых отцах, ни о чужих грехах.

Его лицо расплывалось перед глазами, но я видела его так четко, как никого в жизни. Не раздумывая больше ни секунды, я подалась вперед, преодолевая последние сантиметры между нами, и прижалась своими губами к его губам.

Поцелуй получился отчаянным, соленым от невыплаканных слёз и обжигающим крепким алкоголем. Лиам в первые секунду остолбенел, замер, словно боясь, что это иллюзия, а потом его руки судорожно обвили мою талию, притягивая к себе так близко, будто он пытался защитить меня от всего разрушающегося мира.

От этого напора и выпитого алкоголя кружилась голова, стирая любые границы и сомнения.

Лиам крепче обхватил меня за талию и, не разрывая поцелуя, легко пересадил меня к себе на колени, прижимая всем телом так близко, что между нами буквально не оставалось воздуха.

Я шумно выдохнула ему в губы, обвивая руками его шею.

В следующее мгновение его горячие ладони скользнули под край моей футболки. Его пальцы, грубые, но невероятно нежные одновременно, легли на обнаженную кожу моей спины, заставляя тело мгновенно покрыться мурашками от обжигающего тока, пробежавшего по венам.

Мы тонули в этом пожаре, забыв обо всем на свете — о мертвых отцах, о семейных проклятиях, о мести и о том, что еще минуту назад этот мир казался рухнувшим.

Поцелуй становился всё более глубоким, тягучим и отчаянным, стирая последние крохи здравого смысла. Мы словно пытались заглушить этим всё то невыносимое, что рухнуло на нас за этот вечер. Его губы требовательно и нетерпеливо скользили по моим, а руки под футболкой чертили горячие круги на коже, заставляя забыть обо всем на свете.

Мы целовались еще какое-то время, задыхаясь и растворяясь друг в друге, пока Лиам вдруг не прервал поцелуй. Он тяжело и прерывисто выдохнул мне в губы, а в следующее мгновение легко подхватил меня на руки вместе с моим тихим, испуганным вздохом.

Не отпуская и прижимая к себе, он уверенным, решительным шагом направился из кухни в спальню, унося меня в полумногую темноту.

Он мягко опустил меня на широкую кровать, но не отстранился ни на секунду. Он навис сверху, опираясь руками о матрас по обе стороны от моего лица, и его губы снова жадно и нетерпеливо накрыли мои.

Пока мы продолжали целоваться, его пальцы уверенно и плавно заскользили по краям моей футболки, аккуратно стягивая её через голову и отбрасывая куда-то на пол.

Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи, но тут же исчез под тяжестью его горячего тела.

Когда я осталась лишь в одном кружевном лифчике, Лиам на мгновение оторвался от моих губ. Его дыхание было тяжелым и сбивчивым. Он медленно опустил взгляд вниз, оглаживая глазами каждую линию моего тела, а затем снова поднял его на моё лицо. В темноте его зрачки казались огромными, а голос прозвучал невероятно тихо, хрипло и нежно:

— Какая же ты красивая... — выдохнул он, прежде чем снова впиться в мои губы обжигающим, жадным поцелуем.

Я запустила пальцы под край его чёрной футболки, чувствуя грубую ткань, и с жадным нетерпением потянула её вверх, требуя, чтобы он тоже обнажился. Лиам послушно помог мне, единым движением сбросив с себя одежду и отбросив её в сторону.

Мои ладони тут же скользнули по его широким плечам, опустились ниже, очерчивая рельефные мышцы груди, и легли на твёрдый, как камень, пресс. Под моими пальцами его тело мгновенно напряглось, отзываясь на каждое прикосновение судорожным вздохом.

Но в следующий момент его рука перехватила моё запястье, останавливая. Лиам склонился ближе, а его свободная рука поднялась к лицу — туда, где всё ещё оставалась чёрная балаклава, скрывавшая его от меня с самого первого дня.

Сердце забилось как сумасшедшее.

— Вот так просто? — прошептала я, сама не зная, о чем спрашиваю — о том, что мы сейчас здесь, или о том, что он наконец откроется мне.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась целая буря эмоций — от нежности до отчаяния.

— Ты должна видеть, с кем ты спишь.

И одним резким движением стянул балаклаву, отбросив её в сторону.

Воздух застрял в легких, превратившись в ледяные осколки. Я замерла, не в силах сделать даже вдох, чувствуя, как реальность вокруг меня раскалывается на части и падает в пропасть.

Передо мной был Джереми.

Каждая черта этого лица была до боли, до судороги знакома: те же темные волосы, упавшие на лоб, тот же прямой нос, тот же резкий разрез глаз. Это была абсолютная, стопроцентная копия человека, которого я знала. Если бы не один страшный нюанс.

Мой взгляд зацепился за его левую скулу. Там, пересекая кожу от скуловой кости и до самого уголка губ, пролегал глубокий, рваный белый шрам. У Джереми не было такого шрама. Лицо Джереми было чистым, а здесь... этот шкардившийся росчерк словно рассекал саму мою уверенность в том, кто находился рядом со мной.

Близнецы.

Головокружение от выпитого алкоголя и накатившего шока сбило с ног. Мысли метались в панике, сталкиваясь друг с другом: Джереми... Лиам... Они были не просто братьями.

Близнецами, разделившими не только внешность, но и эту страшную вендетту, этот теневой мир и призраки прошлого моего отца.

Дрожащая рука сама, помимо моей воли, потянулась вперед. Кончики пальцев едва слышно коснулись этого грубого шрама на его щеке, скользя по жуткой ткани кожи. Я смотрела в его глаза и не узнавала никого, кроме собственного ужаса.

— Вы... — сорвалось с моих губ едва слышным, звенящим шепотом. — Вы близнецы...

Лиам тяжело сглотнул, чувствуя, как под моими пальцами дрожит кожа на его щеке.

Он не отстранился, позволив мне касаться этого шрама, словно давая время привыкнуть к оглушающей правде, которую он так долго скрывал.

— Да, — его голос прозвучал низко, почти надломленно, теряя всю ту прежнюю твердость. — Близнецы. Только... мир всегда видел в нас одного человека. Или не видел вовсе.

Всё внутри меня словно перевернулось. Джереми и Лиам. Двое мужчин, каждый из которых по-своему ворвался в мою жизнь, перевернув её с ног на голову. Один — опасный, но ставший почти привычным, другой — тень из темноты, скрывающаяся за маской. Оказывается, всё это время я металась между двумя сторонами одной медали, даже не подозревая, насколько глубоко уходят корни этого безумия.

— Но почему... — мой голос дрожал, а глаза застилали новые слёзы, теперь уже от чистого, липкого страха. — Почему ты молчал? Зачем этот спектакль с маской, если вы... если вы одно лицо? Зачем всё это?

Лиам горько и криво улыбнулся, и эта улыбка резала больнее любых ножей. Он накрыл мою дрожащую руку своей горячей ладонью, прижимая её плотнее к своему лицу.

— Я прятал его не из-за конспирации, — тихо выдохнул он, опуская взгляд. — Не из-за мести или маскировки.

Я замерла, недоверчиво глядя на него.

— А из-за чего тогда? — прошептала я, не убирая руку с его лица.

Лиам вздохнул , прикрыв на секунду глаза.

— Я боялся, что ты испугаешься, — признался он, и в этом признании было столько обнаженной боли, что у меня внутри всё сжалось. — Джереми всегда был лицом нашей семьи — идеальным, правильным, без единой царапины. А я... я выгляжу как монстр. Этот шрам уродует меня, Лия. Я думая о том, что ты увидишь меня настоящего, каждый раз покрывался холодым потом. Я боялся, что взглянув на это, ты отшатнешься от меня с отвращением.

Его слова повисли в тишине спальни, наполненные такой искренней, глубокой неуверенностью, которая совершенно не вязалась с образом безжалостного похитителя.

Я чуть склонила голову набок, всматриваясь в его глаза, а затем медленно провела кончиками пальцев по его щеке, прямо вдоль этого шрама, чувствуя каждую неровность кожи.

На секунду в памяти всплыло собственное отражение в зеркале — тонкая, белая черта, пересекающая мою левую скулу, оставшаяся после той давней аварии, которую я всю жизнь пыталась прикрыть волосами или замазать тональным кремом.

Я слегка улыбнулась краешком губ, хотя глаза защипало от слез, и тихо произнесла:

— Дурак...

Лиам удивленно вскинул брови.

— А мой шрам тебя не пугает? — тихо спросила я, слегка откинув прядь волос со своей левой скулы, обнажая ту самую белую черту, которую  старалась прятать от чужих глаз.

Он мягко улыбнулся, глядя на меня так, будто эта белая черта на моей щеке была самой прекрасной вещью на свете.

— Ты идеальна с ним, — тихо выдохнул он, накрывая мою руку своей и прижимая ладонь к своему лицу, прямо к грубому рубцу. — Каждая твоя черта, каждый изъян — всё на своем месте.

Я замерла, вглядываясь в его глаза, где плескалось столько обнаженной преданности.

— Тогда почему... — с легким упрёком и искренним непониманием прошептала я, чуть склонив голову, — почему ты так боялся моего мнения, если у нас буквально один шрам на двоих? Разве мы не одинаковые в этом?

Лиам тяжело вздохнул, и в его взгляде мелькнула тень той боли, которую он носил в себе годами.

— Себя я никогда не считал идеальным, Лия, — горько ответил он, касаясь пальцами моего подбородка. — Для меня этот шрам был напоминанием о слабости, о провале, о дне, когда рухнуло всё. Я думал, что на себя ты смотришь иначе... И боялся, что, глядя на моё лицо, ты увидишь не отражение, а пугающее напоминание о том, от чего я пытался тебя защитить.

Его пальцы скользнули ниже, зарываясь в мои волосы, а губы коснулись моего лба в мягком, успокаивающем поцелуе, стирая последние остатки сомнений.

Не сдержав переполнявших меня эмоций, я резко подалась вперед и впилась в его губы глубоким, отчаянным поцелуем.

Вся боль, все страхи, этот безумный шок от сходства с Джереми и внезапное осознание того, как сильно он переживал из-за нашей общей отметины — всё слилось в один этот момент.

Я целовала его жадно, неуклюже, вкладывая в это движение всё накопившееся напряжение, всю накопившуюся нежность и отчаянное понимание того, что мы оба — сломанные отражения одной и той же истории.

Лиам выдохнул мне в губы, с тихим, сдавленным стоном реагируя на этот порыв.

Его руки мгновенно сжались на моей талии, притягивая меня еще ближе, так близко, что казалось, будто он хочет вплавить меня в свое тело, стереть последние границы между нами и защитить от всего остального мира.

Он ответил на мой поцелуй со всей страстью, накопившейся за эти долгие недели напряжения и скрытых чувств. Одним плавным, властным движением он перехватил инициативу, заставляя меня снова откинуться на мягкие подушки.

Он навис надо мной всем телом, тяжелым, горячим и абсолютно реальным. Его губы скользнули с моих губ ниже, оставляя обжигающий след на подбородке, очерчивая линию шеи и спускаясь к ключицам.

Каждое его прикосновение было пропитано такой неистовой нежностью и жаждой, будто он пытался запечатлеть на моей коже каждый дюйм, стереть любые сомнения и заполнить собой пустоту.

Его губы целовали каждый участок моего тела — от чувствительной кожи на плечах до обнаженного живота, заставляя меня выгибаться навстречу этому пожару, забыть обо всем на свете и растворяться в нем без остатка.

Дыхание сбилось окончательно, превратившись в частые, прерывистые вздохи, когда его губы продолжали чертить горячие дорожки по моей коже, заставляя весь мир сузиться до ощущения его рук, тепла и бешеного стука сердец. В этой тишине спальни, где больше не было места тайнам, маскам и страхам, мы наконец принадлежали только друг другу.

Лиам поднялся выше, возвращаясь к моему лицу, и его взгляд — темный, полный невысказанных слов и всепоглощающей страсти — встретился с моим.

— Ты моя, Лия... — прошептал он прямо мне в губы, прежде чем накрыть их новым, глубоким и уже не оставляющим никаких сомнений поцелуем, стирая последние границы между нами окончательно.

Его губы медленно и неотвратимо скользили ниже по моему телу, оставляя за собой дорожку из обжигающих, трепещущих поцелуев. Каждое движение его рук было уверенным и одновременно невероятно нежным, заставляя кожу покрываться мурашками.

Лиам опустился на колени у края кровати, и его пальцы легко, но решительно коснулись пояса моих штанов. Одним плавным движением он аккуратно стянул их вместе с кружевными трусиками, освобождая меня от последней одежды.

Прохладный воздух комнаты на секунду коснулся кожи, но тут же растаял под горячим дыханием его рук и губ.

Его горячее дыхание коснулось моей кожи за секунду до того, как его губы нашли меня.

В этот момент мир вокруг сузился до одной-единственной точки абсолютного блаженства. Лиам действовал уверенно и нежно, чувствуя каждый мой вздох, каждый трепет и судорожное движение тела. Его теплые пальцы раздвинули меня, а язык мягко и умело скользнул по самой чувствительной точке, выбивая из легких весь воздух.

Волна ослепительного, горячего удовольствия мгновенно прокатилась по венам, отзываясь дикой дрожью во всем теле. Я задохнулась от накатившей волны, выгнувшись навстречу его ласке, и вцепилась пальцами в простыню, потому что ноги перестали держать.

Каждый его штрих, каждое движение были настолько пропитаны трепетом и желанием подарить мне максимум удовольствия, что мысли в голове полностью растворились, сгорая в этом сладком, одурманивающем пожаре.

Я уже балансировала на самом краю, готовая сорваться в спасительную пропасть абсолютного удовольствия, как вдруг он неожиданно отстранился.

Резкий контраст тепла и прохлады заставил меня судорожно вздохнуть. Я приоткрыла глаза, затуманенные негой и желанием, и увидела, как он медленно поднимается вверх, нависая надо мной. В его глазах горел тот же дикий, неконтролируемый огонь, но на губах играла едва уловимая, испытывающая тень улыбки.

— Пожалуйста... — сорвалось с моих пересохших губ умоляющим, дрожащим шепотом. Я тянулась к нему, не в силах вынести эту внезапную паузу, требуя продолжения.

Лиам замер на секунду, тяжело дыша, и лукаво приподнял бровь, наслаждаясь моей беспомощностью.

— Пожалуйста, что? — тихо, с хрипотцей переспросил он, заглядывая мне прямо в глаза и не спеша сокращать оставшееся между нами расстояние.

Я вскинула на него взгляд, полный отчаянной жажды, и, больше не смущаясь собственных слов, выдохнула прямо в тишину спальни:

— Я хочу тебя... — сорвался с моих губ хриплый, полный отчаяния и жара шепот.

Он низко, утробно прорычал в ответ. От этого звука по моему телу побежала новая волна диких мурашек. Одним резким, нетерпеливым движением он избавился от остатков одежды, отбросив её в сторону.

Он снова навис надо мной, горячий, сильный и совершенно дикий, но в тот момент, когда его руки оперлись о матрас по обе стороны от моего лица, в его взгляде мелькнула удивительная, пронзительная забота.

— Уверена? — тихо спросил он, вглядываясь в мои затуманенные негой глаза, давая мне последний шанс отступить.

— Да, — выдохнула я, не раздумывая ни секунды, и потянулась к нему руками, притягивая ближе.

Мужчина больше не сомневался. Он медленно подался вперед, аккуратно и нежно входя в меня, давая моему телу привыкнуть к его размеру и теплу. Каждое его движение было полным трепета и глубокого контроля, превращая этот первый миг слияния в абсолютное, одурманивающее блаженство.

Он был огромным, и в первые секунды резкое, тупое ощущение распирания заставило меня сдавленно выдохнуть, вжавшись пальцами в его плечи.

Но Лиам замер, ожидая, пока я привыкну, и эта пауза позволила боли раствориться, сменяясь тягучим, одурманивающим теплом.

Когда наслаждение накрыло с новой силой, я уже не могла лежать неподвижно. Мои бёдра инстинктивно подались навстречу, и я начала двигаться сама. Он ответил на этот ритм, глубоко и плавно входя в меня, заполняя собой до конца.

Темп начал нарастать, превращаясь в единый дикий танец, где каждый толчок выбивал из легких воздух, а мир вокруг сузился до горячего дыхания, стука сердец и безумия, охватившего нас обоих.

В кульминационный момент, захлестнутая волной дикого восторга, я судорожно выгнулась навстречу и громко, не сдерживая голос, застонала:

— Лиам...

Он резко замер. Толчок оборвался на полуслове. Лиам повис надо мной на руках, тяжело и часто дыша, а в его расширенных от адреналина зрачках промелькнуло чистое изумление, смешанное с недоверием.

— Откуда?.. — хрипло, едва слышно выдавил он, глядя на меня так, будто увидел призрака.

Я приоткрыла глаза, всё еще затуманенные негой и дрожащие от недавнего пика, но уверенно посмотрела ему в глаза.

— Джереми проговорился, — выдохнула я, чуть улыбнувшись краешком губ.

На секунду он застыл, глядя на меня сверху вниз, а затем тихо, бархатисто засмеялся — этот низкий грудной звук вибрировал прямо в моей груди. Не выходя из меня, он плавно, но уверенно возобновил движение, задавая новый, ещё более глубокий и упоительный ритм.

— А ты почему молчала? — спросил он, чуть прищурившись, с лукавой, но абсолютно пьянящей нежностью в глазах.

Я задохнулась от нового толчка, закинув руки ему на шею и притягивая ближе, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомая, сладкая буря.

— Мне нравилось тебя дразнить, пупсик, — с вызовом и задорной улыбкой выдохнула я прямо ему в губы.

Лиам шумно втянул воздух, на мгновение замер от такого обращения, а затем его глаза потемнели окончательно. В этом взгляде смешались страсть, собственнический инстинкт и безумная нежность.

— Ах так... — прорычал он низким, бархатным голосом, наваливаясь на меня всем весом и ускоряя темп до предела, стирая любые слова новыми, жадными поцелуями и ослепляющим, общим наслаждением.

Кто догадался, что они близнецы? 👀

Очень интересно узнать ваше мнение по поводу этой главы! Буду очень благодарна за ваши звёздочки и комментарии. 🤍

А также буду ждать вас в моём ТГК: romelia_key 🫶 Там, кстати, уже можно увидеть фото Лиама. 👀🤍