2. Мне нравится наблюдать за зверушками
«Мистер Х»
Запах дешевого одеколона, смешанный со сладковатым металлическим ароматом свежей крови, въелся в кожу так сильно, что казалось, его уже ничем не смыть.
Я зашел в конспиративную квартиру, бесшумно прикрыв за собой тяжелую бронированную дверь.
На ходу стянул плотные кожаные перчатки, бросив их на тумбу в прихожей, и устало потер переносицу. Очередное задание закрыто.
Еще один ублюдок, возомнивший себя неприкасаемым боссом местного наркотрафика, отправился на дно реки с аккуратным пулевым отверстием ровно между глаз.
Чистая, профессиональная работа. Никакого шума, никаких свидетелей. Всё так, как я любил. Как меня учили.
Я прошел вглубь полутемной гостиной, стягивая через голову мокрую от дождя черную толстовку.
В комнате горела лишь пара мониторов на длинном рабочем столе в углу.
Мой брат сидел в массивном кожаном кресле, полностью погруженный в то, что происходило на экранах.
Свет от дисплеев падал на его лицо, делая его резкие, хищные черты — еще более угловатыми. Он даже не обернулся на звук моих шагов, лишь слегка повел плечом.
Я подошел ближе и заглянул ему за спину.
На одном из мониторов в режиме реального времени крутилась трансляция с камеры наружного наблюдения, направленной на окна старой кирпичной многоэтажки.
На втором — зернистая картинка скрытой камеры, установленной, судя по ракурсу, прямо в подъезде того же дома.
На экранах то и дело мелькали силуэты двух девчонок. Той самой, со шрамом на щеке, и её кудрявой подруги. Они ползали по полу гостиной, перебирая какие-то коробки и старые бумаги.
Внутри меня вскипело глухое, раздраженное эхо.
— Ты снова за свое? — мой голос прозвучал на удивление тихо, но в этой звенящей тишине квартиры он резанул, как скальпель.
Я облокотился на край стола, скрестив руки на груди и в упор глядя на брата.
— Я же тебе говорил, нужно просто прикончить их, и всё. Зачем этот цирк?
Брат даже не вздрогнул.
Он лениво откинулся на спинку массивного кресла, и свет от монитора очертил его равнодушный профиль. На экране в этот момент девчонка со шрамом как раз прикрепляла какой-то клочок бумаги к своей стене.
— Мне нравится наблюдать за зверушками, — негромко отозвался он, и на его губах появилась едва заметная, холодная усмешка.
Он крутил в пальцах дорогую зажигалку, заставляя металлический корпус мерно пощелкивать в темноте.
— Посмотри на них. Они думают, что ведут следствие. Думают, что у них есть контроль. Это... забавно.
Я прищурился. Его напускное спокойствие меня не обмануло. Я слишком хорошо знал каждое движение его тела, каждую интонацию. Мы дышали в один такт с самого детства , и сейчас я отчетливо улавливал фальшь в его голосе.
— Это рискованно, — жестко отрезал я, делая шаг вперед и опираясь ладонями о стол, чтобы перекрыть ему обзор на экран. — Они ищут. Нам не нужны проблемы. Если они докопаются до чего-то , проблемы будут не только у них, но и у нас. Хватит играть в кошки-мышки.
Брат наконец перевел на меня взгляд. Его глаза оставались абсолютно спокойными, непроницаемыми, как замерзшее озеро.
— Они не найдут, — уверенно произнес он, качнув головой. — Я видел её на кладбище. Девчонка раздавлена. Она едва на ногах стоит от слез. В её голове только жалость к себе и воспоминания. У них нет ничего, кроме папки с закрытым делом.
Внутри меня что-то резко оборвалось. Воздух в комнате словно разом похолодел на несколько градусов. Я медленно выпрямился, всматриваясь в его лицо, и процедил:
— Ты что, был на кладбище?
Он кивнул. Спокойно, даже не моргнув, будто речь шла об обычной прогулке за продуктами, а не о визите на могилу людей, которых мы сами же отправили на тот свет год назад.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает бешеная, неконтролируемая ярость. В глазах потемнело.
Я рванул брата на себя с такой силой, что кресло под ним жалобно скрипнуло, а зажигалка вылетела из его пальцев, с глухим стуком покатившись по полу.
Мы дышали одним воздухом, два чертовых отражения друг друга, но сейчас я готов был его придушить.
— Ты придурок?! — прошипел я ему прямо в лицо, едва сдерживаясь, чтобы не сломать ему нос. — Мы наемники, а не туристы! Нас не существует, понимаешь ты это своей пустой башкой?! Она тебя видела?
Брат не ответил, лишь прищурился, и эта его немая упрямость сорвала у меня последние тормоза. Я резко оттолкнул его обратно в кресло и рванулся к тумбе в прихожей, где в кобуре лежал мой верный Глок. Металл привычно и холодно лег в ладонь.
— Всё, с меня хватит этого дерьма! — рявкнул я, проверяя обойму. Злость выжигала изнутри все разумные мысли. — Я иду туда прямо сейчас. Две пули. Одна — девчонке со шрамом, вторая — её кудрявой подружке. И этот цирк закроется раз и навсегда! Мне плевать на твои игры!
Я уже взялся за дверную ручку, готовый выйти в сырую ночную темноту и закончить дело, как сзади раздался тяжелый, стремительный шаг.
В ту же секунду сильные пальцы мертвой хваткой вцепились в мое запястье, блокируя руку с оружием, а вторая ладонь брата с силой впечаталась в дверь прямо над моей головой, перекрывая выход. Он вырос за моей спиной как бетонная стена.
— Не смей, — его голос изменился. В нем больше не было ленивой мягкости. Это был низкий, вибрирующий от скрытой угрозы рык, от которого поползли мурашки даже у меня. — Ты никуда не пойдешь. И ты их не тронешь.
Я резко развернулся в его захвате, упираясь стволом пистолета ему прямо в грудь, в область сердца. Мы тяжело и бешено дышали, глядя глаза в глаза. Между нами искрило так, что воздух казался наэлектризованным.
— Ты пойдешь против меня из-за недобитой девки? — тихо, с опасной ухмылкой спросил я.
— Если ты сделаешь к ним хотя бы шаг — я тебя остановлю, — процедил он, и в его глазах вспыхнуло то, чего я никогда раньше не видел. Бешеная, маниакальная решимость защитить свою добычу. — Любым способом, брат. Не ломай то, что я задумал. Оставь их мне.
Мы стояли так еще несколько секунд.
Противостояние двух абсолютно одинаковых хищников, ни один из которых не привык отступать. Мой палец лежал на спусковом крючке, но... стрелять в собственную кровь я не мог. Не сейчас.
Я с яростным рывком выдернул руку из его захвата, убрал пистолет и с силой пихнул брата в плечо, заставляя его отступить на шаг.
— Псих, — выплюнул я, чувствуя, как желчь разливается внутри.
Развернувшись, я тяжелыми шагами направился вглубь коридора, к своей комнате.
Перед тем как с грохотом захлопнуть за собой дверь, я обернулся и швырнул в темноту гостиной свои последние слова, похожие на смертный приговор:
— Надейся, чтобы твои «зверушки» сидели тихо в своей клетке. Потому что если они хоть на шаг приблизятся к правде... мне будет абсолютно всё равно, что ты мой брат. Я приду и лично убью их обеих. И ты меня не удержишь.
Дверь моей комнаты захлопнулась с такой силой, что задрожали стены. Волна агрессии постепенно сменялась холодным, расчетливым ожиданием. Я лег на кровать прямо в одежде, уставившись в темноту.
Брат совершил ошибку. Огромную, непростительную ошибку, поддавшись чувствам. А за ошибки в нашем мире всегда платят кровью. И я был готов эту плату забрать.
Проснувшись на следующий день, я еще какое-то время лежал на кровати, безразлично глядя в потолок. Вчерашняя злость улеглась, оставив после себя лишь привычный холодный расчёт.
Я поднялся, натянул черные спортивные штаны и вышел из комнаты. В квартире стояла тишина.
Брата нигде не было видно — видимо, уехал по делам или снова караулил объект на улице.
Но монитор с камерами наблюдения по-прежнему работал, заполняя полумрак гостиной ровным синеватым свечением.
Я подошел к столу и остановился, глядя на экран. В объектив скрытой камеры, установленной на лестничной клетке, как раз попала кудрявая девчонка — подруга нашей выжившей жертвы. Она куда-то собиралась, застегивая на ходу сумку и что-то весело говоря по телефону.
Я на минуту попытался всмотреться в неё, пытаясь понять мотивы брата. Рассматривал её лицо, фигуру, манеру двигаться.
«И что этот придурок в ней нашел? — пронеслось в голове с глухим раздражением. — Баба как баба».
Ничего особенного. Обычная смазливая девчонка, каких тысячи на улицах этого города.
Но в том-то и дело, что Джереми караулил не её. Кудрявая была просто фоном, раздражающей помехой.
Мой брат был по-настоящему одержим второй. Блондинкой. Той самой девкой со шрамом на правой щеке, чье имя я даже не утруждался запоминать.
Для меня она была просто выжившим «хвостом», ошибкой, которую Джереми допустил год назад на той чертовой загородной трассе.
Я заставил себя вспомнить тот день, и внутри снова закипела старая желчь.
Заказ был чистым: убрать отца этой девки, который полез куда не надо. Обычная авария, подстроенный отказ тормозов на крутом склоне.
Заказчик выставил жесткое условие — никаких лишних свидетелей. Мы всё рассчитали до секунды.
Но в самый последний момент, когда тяжелый кроссовер уже несся к роковому повороту, Джереми, сидевший за пультом перехвата дорожных систем, вдруг изменился в лице. В салон вместе с целью сели его жена и дочь. Эта самая блондинка.
Я до сих пор помню, как брат тогда сорвался на крик, чуть не с корнем вырывая провода из панели: «Там девка! Тормози процесс! Нужно остановить всё!» Но было слишком поздно.
Механизм уже сработал. Машина на полной скорости пробила ограждение и полетела вниз, превращаясь в груду покореженного хлама. Её родители погибли мгновенно. А девчонка выжила. Истекающая кровью, с разорванным лицом, она сумела выбраться из этого ада.
И с того самого дня Джереми словно сошел с ума. Его сожрало ублюдское чувство вины за то, что он облажался и не успел отменить аварию. Вместо того чтобы пустить ей пулю в затылок в больничной палате и закрыть контракт, он начал за ней наблюдать.
Сначала маскировал это под сбор информации, потом установил скрытые камеры. Эта недобитая блондинка стала его персональным пунктиком, его манией.
А теперь ради девчонки, которая потеряла из-за нас всё и теперь со своей подругой копает под нас, он готов так рисковать. Готов подставить нас обоих под удар заказчика. Я искренне не понимал этого.
Но что с него взять? Он ведь у нас романтик. Из нас двоих он всегда был мягче, нежнее, если это слово вообще применимо к наемным убийцам. Он мог слушать музыку, подолгу смотреть на дождь, а теперь вот — нянчит свою вину перед калекой. Думает, что в этом мире есть место для каких-то чувств, искупления или жалости.
Для меня же всё было гораздо проще.
Женщины никогда не были для меня личностями, за которыми нужно ухаживать, дарить цветы или, упаси боже, защищать. Для меня они были просто вещью. Удобным, доступным инструментом для того, чтобы спустить пар после тяжелого задания, снять напряжение и пойти дальше.
Я любил брать их жестко, подчиняя себе каждую клетку их тела. Так, чтобы они забывали собственное имя.
Мне нравилось чувствовать свою абсолютную, безграничную власть, ломать чужую гордость, доводить их до исступления, чтобы они умоляли меня остановиться, захлебываясь собственными слезами и стонами.
В постели я был палачом, и мне не нужно было их одобрение — только их покорность.
В моем мире не существовало жалости, только сила и голый расчет. Если суккуб встает на твоем пути — ты ломаешь ему хребет, а не любуешься его шрамами через объектив скрытой камеры.
И мысль о том, что мой брат — человек с такими же генами, сотворенный из той же плоти и крови — готов проявить такую позорную слабость к девчонке, которая желает нашей смерти, вызывала у меня тошноту.
Между нами всегда была эта разница. Джереми был художником смерти, который мог сострадать своей картине. Я был мясником. Чистым, монолитным, без трещин и рефлексии.
Я отвел взгляд от монитора и нажал кнопку на панели, гася экран. Хватит с меня этой драмы. Если брат хочет играть в спасителя — пусть играет.
Но я не позволю этим девчонкам разрушить то, что мы строили годами. Если они сделают еще один неверный шаг, я решу эту проблему сам. И мне плевать, насколько сильно это разобьет его «романтичное» сердце.
Экран погас, но зернистый силуэт кудрявой девчонки словно выжегся на сетчатке моих глаз. Оставив гостиную погруженной во мрак, я резко развернулся и направился в подвальный этаж нашего убежища.
Здесь, в сыром, пропахшем бетоном и старым железом помещении, мы обустроили штурмовой спортзал. Никаких новомодных тренажеров — только тяжелые грифы, ржавые блины, канат и огромный, набитый песком кожаный мешок, подвешенный к потолочной балке.
Это было мое персональное чистилище. Место, где я выжигал из себя остатки человеческих эмоций, превращая тело в безупречно работающий механизм.
Я не стал наматывать на руки боксерские бинты. Мне нужна была боль. Настоящая, острая, которая отрезвляет лучше любого холодного душа.
Первый удар пришелся точно по центру тяжелого мешка. Глухой, мощный звук эхом разнесся по подвалу. Мешок едва качнулся — песок внутри за зиму спрессовался до состояния камня. Хорошо. То, что нужно.
Я начал двигаться быстрее. Серия ударов, уклон, резкий выпад, хук слева. Кожа на костяшках пальцев лопнула уже на третьей минуте, оставляя на грязной коже мешка мажущие красные следы. Но я не останавливался. В каждом ударе я выплескивал всё свое презрение: к заказчику, который дергал нас за ниточки, к девчонке, которая выжила по чистой случайности, и, самое главное — к брату.
«Романтик...» — со злостью подумал я, нанося очередной сокрушительный удар снизу вверх.
Как можно быть таким слепым? Мы выросли в трущобах, нас ломали и переезжали, мы зубами выгрызали себе право дышать и убивать за приличные деньги. Мы пообещали друг другу, что станем лучшими, что поднимемся на самый верх этой криминальной помойки.
У нас не было никого, кроме друг друга. И теперь, когда мы почти у цели, когда наши счета забиты суммами с шестью нулями, он готов поставить всё на кон ради девчонки, которая просто удачно подвернулась под его прицел?
Тяжело дыша, я остановился. Пот градом катился по лицу, заливая глаза и пачкая плечи. Костяшки пальцев горели, с них капала свежая кровь, пачкая бетонный пол.
Я прижался лбом к холодному кожаному мешку, пытаясь восстановить дыхание. Мое сердце колотилось как бешеное, но в голове наконец-то воцарилась идеальная, звенящая пустота.
Я выпрямился, слизнул кровь с разбитой руки и цинично усмехнулся своему отражению в запыленном зеркале у стены.
Брат думает, что контролирует ситуацию. Думает, что его слежка и эти глупые игры в «кошки-мышки» останутся незамеченными.
Но он забывает одну простую истину: мы одинаковые снаружи, но внутри него есть трещина — его жалость. А у меня этой трещины нет. Я монолит.
Если его «зверушки» сделают хотя бы шаг в сторону нашего прошлого, если они попытаются раскопать то, что скрыто за немецким кодом, я не стану ждать его разрешения. Я просто сделаю то, для чего меня создали. Я зачищу это поле.
И если мне придется запереть брата в этой самой квартире, чтобы он не путался под ногами — я сделаю это без колебаний.
Защитить его от его собственной глупости — теперь это моя главная задача. Даже если ради этого мне придется пролить еще немного крови.
Я поднял с пола полотенце, небрежно вытер руки и пошел наверх, к оружейному шкафу.
Пришло время проверить стволы и подготовить дополнительный комплект патронов. Игра становилась слишком непредсказуемой, а я ненавидел сюрпризы.
Я поднялся обратно в гостиную, чувствуя, как мышцы приятно ноют после тяжелой тренировки. На ходу вытирая полотенцем шею, я замер.
Из ванной повалил густой белый пар, и в комнату, застегивая на ходу чистую черную футболку, вышел брат.
Он как раз только что вышел из душа, от него пахло свежестью и мылом — этот запах казался чужеродным в нашей пропитанной порохом конуре.
Волосы у него были мокрыми, а взгляд — уставшим, но уже без той бешеной ярости, которая горела в нем вчера ночью.
Я бросил окровавленное полотенце на кресло и в упор посмотрел на него, скрестив руки на груди. Мои разбитые костяшки все еще саднило.
— Ты где был? — глухо спросил я, внимательно вглядываясь в его лицо.
Брат даже не посмотрел на мои окровавленные руки. Он подошел к кухонному островку, налил себе стакан ледяной воды из фильтра и сделал несколько жадных глотков. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, словно он вернулся с обычной прогулки, а не со шпионской вылазки.
— Дело было мелкое, — равнодушно отозвался он, ставя стакан на столешницу.
— Один бродяга перешел дорогу не тем людям. Пришлось напомнить ему правила приличия.
Я цинично усмехнулся. Бродяга. Ну конечно. Он думал, что я поверю в эту чушь. Наш заказчик не нанимает профессионалов экстра-класса, чтобы разбираться с уличной швалью.
Брат явно подчищал хвосты или, что еще вероятнее, снова крутился возле дома тех девчонок, проверяя, не заметили ли они чего-то лишнего после его вчерашнего визита на кладбище.
— Надеюсь, ты зарыл этого «бродягу» достаточно глубоко, — процедил я, делая шаг к нему. — Потому что если твои мелкие дела начнут всплывать на поверхность, я не стану помогать тебе разгребать это дерьмо.
Брат медленно поднял на меня глаза. В его взгляде, несмотря на всю его обычную «нежность», снова промелькнула опасная, холодная сталь. Он прекрасно понимал, что я ему не верю. И он понимал, что я слежу за каждым его шагом.
— Всё под контролем, брат, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало завуалированное предупреждение. — Занимайся своими заказами. А этот сектор — мой.
Он развернулся и пошел к столу с мониторами, снова включая систему наблюдения. Экран моргнул, и в темноту гостиной опять вернулись силуэты наших жертв. Брат сел в кресло, полностью игнорируя мое присутствие, и уставился на кудрявую девчонку, которая на видео как раз пила чай на кухне.
Я молча сделал несколько шагов вперед и остановился прямо за спиной брата, нависая над его креслом. Мой холодный, оценивающий взгляд намертво приковался к светящемуся экрану.
В этот момент картинка со скрытой камеры изменилась. Из глубины полутемного коридора съемной квартиры, прямо навстречу кудрявой девчонке, вышла блондинка.
Тоже явно только что из душа — её мокрые волосы были небрежно замотаны в пушистое белое полотенце. На ней был лишь короткий халатик, едва прикрывающий бедра. Из-за угла обзора скрытой камеры лицо разглядеть было плохо, видно было нечетко, но вот её фигура...
Я цинично прищурился, и на моих губах появилась ленивая усмешка. Ну наконец-то. Теперь мне всё стало ясно.
Я посмотрел на экран, затем перевел взгляд на брата, который застыл перед монитором, и внутри меня шевельнулось понимание. Я наконец-то осознал, почему Джереми так плотно на неё запал, почему торчит здесь сутками и не сводит с нее глаз еще со дня той аварии.
Девка была чертовски красивой. Шрам на щеке её ни разу не портил, наоборот, добавлял какого-то дикого шарма. Тонкая талия, длинные стройные ноги, соблазнительные изгибы под коротким халатиком — настоящая породистая, сексуальная сучка. Понятно, почему наш романтик поплыл. Против такой натуры трудно устоять, даже если ты хладнокровный убийца.
— Ну ладно, признаю, — я издевательски толкнул его кулаком в плечо, кивая на монитор, где блондинка как раз наливала себе воду на кухне. — Теперь я понимаю, что ты в ней нашел. Красивая, сексуальная... Фигура — просто отпад. Ради такой юбки можно и за камерами посидеть. Раз уж ты так сохнешь по этой блондиночке и из-за своих чувств не хочешь пускать ей пулю в лоб, давай разделим их. Твоя баба — это твои проблемы. Забирай её себе, трахай, делай что хочешь.
Я сделал паузу, опершись ладонями о спинку его кресла. Мысль о том, чтобы навести порядок в этом секторе, приносила привычный азарт.
— Но её кудрявая подружка... эта пушистая заучка мне уже поперёк горла стоит. Она слишком много суетится и помогает собирать на нас компромат. Я решу этот вопрос просто. Поймаю её, запру в подвале, сорву шмотки и потрахаю пару дней, чтобы сбить спесь. А когда наиграюсь и она начнет умолять о пощаде — сам пущу ей пулю в лоб. Убью её, и одной проблемой станет меньше. Нам обоим спокойнее будет.
Я ожидал от Джереми привычной ледяной отповеди или раздраженного змеиного шипения. Но то, что произошло в следующую секунду, заставило меня похолодеть.
Брат резко, с оглушительным скрежетом металлических ножек кресла по полу, крутанулся ко мне.
Он взлетел на ноги, одним слитным, хищным движением нависая надо мной. Лицо Джереми исказилось от такой бешеной, первобытной, животной ярости, какой я не видел у него за всю нашу жизнь. Его зрачки расширились на весь глаз, а челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки.
Он мертвой хваткой вцепился пальцами в мою шею, грубо впечатывая меня спиной в стену. Мне мгновенно перекрыло кислород.
— Ты не убьешь её! — его голос опустился до едва различимого, вибрирующего ультразвуком рыка. Из него словно вырвался демон. — Ты к ней даже не прикоснешься. Убивать её нельзя. Слышишь меня? Только попробуй сделать к ней шаг, и я забуду, что мы одной крови!
Я замер, широко распахнув глаза от искреннего, парализующего шока. Воздух застрял у меня в груди. Мой мозг просто отказался обрабатывать эту информацию. Удар под дых был бы менее болезненным, чем этот абсурд.
Что, черт возьми, с ним происходит?! Почему он взбесился из-за обычной кудрявой заучки, на которую ему должно быть абсолютно насрать? Он же по уши увяз в блондинке! Какого хера он так яростно защищает её подругу и запрещает мне её ликвидировать?!
Это не имело никакого логического смысла. Брат окончательно двинулся кукухой на почве своей любви к блондинке, раз решил оберегать вообще всех, кто находится в радиусе её квартиры. Ему уже мало спасать одну, он теперь втянул себя в защиту второй девки. Псих. Ненормальный.
Я с силой перехватил его запястье, отрывая его побелевшие пальцы от своего горла. Джереми тяжело дышал, глядя на меня с маниакальной, глухой решимостью.
— Ты сошел с ума... — хрипнул я, восстанавливая дыхание и с диким раздражением глядя на него. — Ты полный, конченый псих, Джереми. Из-за твоих гребаных заскоков мы оба окажемся в могиле.
Я резко оттолкнул его руку от себя, чувствуя, как внутри всё так же пульсирует шок от его неадекватной вспышки.
Потерев шею, я цинично усмехнулся, хотя прежнего превосходства уже не чувствовал — поведение брата становилось совершенно непредсказуемым и опасным.
— Ладно. Твой сектор, твои правила. Раз уж ты запрещаешь её трогать — пускай живет в своей клетке. Играй в своего благородного спасителя дальше. Но если из-за этой кудрявой швали у нас начнутся реальные проблемы с заказчиком... пеняй на себя.
Я развернулся и быстрыми, рваными шагами направился к своей комнате. Шаблон утреннего покоя разорвало к чертям. Игра становилась смертельно опасной, и самое паршивое — я больше не контролировал действия собственного брата.
Я зашел в свою комнату и с грохотом захлопнул дверь. Внутри всё так же клокотал шок вперемешку с глухой, удушливой яростью.
Подойдя к комоду, я схватил тяжелую хрустальную бутылку, плеснул на два пальца янтарного виски в стакан и махом заглушил его, даже не почувствовав, как алкоголь обжег горло.
Огненная жидкость упала в желудок, но ни черта не расслабила. Мышцы шеи, куда только что давил Джереми, всё еще горели.
Я швырнул стакан на кровать — он мягко отскочил на покрывало — а сам принялся мерить комнату быстрыми, злыми шагами.
«Что за хуйня сейчас произошла? Что это за дичь?» — мысли в голове вертелись, как взбесившиеся шестеренки.
Я пытался выстроить логическую цепочку, но она рассыпалась на части. Ладно блондинка. Тут всё сходилось.
Я ведь только что своими глазами видел её на экране: породистая, высокая, точеная фигура, ноги от ушей. На такую сучку у любого мужика сперма в голову ударит, а тут еще и шлейф из чувства вины после аварии.
Красивая, сексуальная — тут вопросов нет, Джереми мужик, его потянуло на качественную плоть, пускай и с подпорченным лицом. Понятно, почему он на неё запал.
Но кудрявая?! Кудрявая-то тут вообще причем?!
Я вспомнил её зернистый силуэт на мониторе и брезгливо поморщился. Да на ней же ни кожи, ни рожи по сравнению с этой блондинистой кобылкой!
Мелкая, невзрачная, вечно в каких-то безразмерных шмотках, волосы эти дурацкие во все стороны торчат, как у бешеного пуделя.
Ни сисек толком, ни задницы — ходячее недоразумение, заучка с кучей макулатуры.
На нее в темном переулке посмотришь — и мимо пройдешь, не вспомнишь через секунду.
И ради вот этого серого пугала мой брат — первоклассный ликвидатор — готов был вцепиться мне в глотку? Готов был рискнуть нашей безопасностью и нарушить приказ «не оставлять хвостов»?
Я остановился посреди комнаты и запустил пятерню в волосы, тяжело дыша. На ум приходила только одна, совершенно дикая и безумная мысль.
«Или этот ублюдок решил прибрать к рукам сразу двоих? Настоящий гарем себе устроил?»
Может, Джереми окончательно поехал крышей на почве своего затянувшегося одиночества и этой шпионской романтики?
Сначала пускал слюни на сексуальную блондинку, а потом решил, что и подружку её отдавать мне нельзя — мол, пускай обе сидят в его поле зрения, как личные игрушки.
Решил поиграть в бога, который милует и казнит по собственному желанию?
Желчь подступила к горлу. Если Джереми думает, что сможет крутить свои мутные игры за спиной у синдиката и подставлять мою шею ради двух малолеток, одна из которых вообще ничтожество, то он сильно ошибается.
Какая-то кудрявая мышь не станет причиной нашей гибели.
Я сделал еще один затяжной глоток, чувствуя, как алкоголь наконец начинает приятно тупить натянутые нервы. Холодный расчёт медленно возвращал мне контроль над мыслями.
Пускай Джереми тешит свое эго и думает, что его животный рык меня напугал. Пускай думает, что защитил своих девок. Я подожду.
Моё терпение не безгранично, но выжидать я умею отлично — это тоже часть нашей работы. Я дам ему еще немного времени, чтобы он наигрался в своего благородного спасителя и понял, в какое болото нас затягивает.
Но правила игры теперь устанавливаю я.
Если эта кудрявая мышь или её сексуальная блондинистая подружка приблизятся к правде хотя бы на миллиметр... Если они наткнутся в своих бумажках хоть на один след, ведущий к нам или к заказчику, цирк закроется в ту же секунду.
Мне будет абсолютно плевать на безумные глаза брата, на его гарем и на его сопливое вето.
Я просто возьму всё в свои руки. Тихо, без лишнего шума и без всяких предупреждений.
Две пули. Быстро, жестко, эффективно. Так, как я умею лучше всего.
И если Джереми попытается встать у меня на пути — что ж, ему придется очень быстро вспомнить, что из нас двоих у меня трещины внутри нет. Я монолит. А монолиты не прощают ошибок.